— Спасибо. Ты вновь спасаешь...
В который раз. С самого детства оберегает и защищает, даже стыдно — ведь Рэми давно не мальчик.
А Жерл вдруг посмотрел как-то грустно и сказал слова, которые запали глубоко в душу:
— Когда же ты успел вырасти, заклинатель?
И вышел. Оставив Рэми вместе с его болью.
На следующий день пронесся по округе слух, что в деревню прибыл маг. Зверя изучать. Люди шептались, будто повезло Жерлу — маг попался молодой, но дотошный, старые книги поднял, виссавийцев спросил, выяснил, что вовсе не человека старшой убил, а нечисть, которую маг назвал «звериным оборотнем».
Как оборотень может быть «звериным», Рэми не понимал, да и не спрашивал — главное, что старшому поверили, и что ради Рэми никто бы разбираться не стал. Убили бы на месте, тело оборотня предали огню, мать и сестру оставили на милость старейшины. И урок тот Рэми запомнил хорошо...
Воспоминания накатили волной и отхлынули, пробудилась в груди мерзкая горечь. Вновь убивать не хотелось, как и в очередной раз просить Жерла о помощи. Но умирать хотелось еще меньше. И Рэми ждал. Дышать забыл. О времени, что растягивалось и туманило разум, забыл. О солнце, что коснулось округлым боком верхушек деревьев. О цветках живокости, рассыпавшихся у ног. О матери, о сестре, о лесе, о себе забыл. Все исчезло, растворилось, застыло, а Рэми слушал. И слышал не шелест ветерка в ветвях молодых берез, не жужжание шмеля, а шаги вдалеке, шумное, прерывистое дыхание, испуганный стрекот потревоженной сороки.
Плохо идет. Неосторожно. По лесу, тем более, по болоту так не ходят. Но идет уверенно, прямиком к поляне, будто чует. Крови хочет? Не получит. Пусть сначала стрелу опробует, да не простую — мать каждую заговорила и в травяной отвар окунула — такая, и поцарапав, нечисть добьет.
А зверь все ближе. И его уже не только слышно, но и видно — неясную тень среди ветвей берез. И мягким одеялом ложится на плечи облегчение, а мир вновь обретает краски и звуки.
Бьется мягче, ровнее, сердце, успокаивается дыхание. Не зверь идет по лесу — человек. С человеком можно справиться, тем более с таким: хоть незнакомец на голову выше и шире в плечах раза в два, но не опасен. Молод еще, чуть Рэми старше. Неопытен. Стрелка на расстоянии десяти шагов не видит, в землю смотрит, будто ищет чего-то, да еще и заметно прихрамывает на левую ногу.
— Стой! — прошипел Рэми, когда незнакомец подошел слишком близко.
Тот вздрогнул, посмотрел испуганно и застыл, наверное, боясь даже пошевелиться.
Одет смешно: штаны короткие, курточка куцая, на голове — блин какой-то, украшенный птичьим перышком. Сам толстый, как колобок — вот-вот покатится — щеки румяные, а волосы рыжие, во все стороны лезут, будто солома с худой крыши. Какой там оборотень, даже среди оборотней таких недотеп не водится.
Рэми постарался унять рвущийся наружу смех, да вот только получалось плоховато. У матери бы, наверное, получилось. Травница, целительница, она со всеми держалась ровно и спокойно. Рэми же, рожденный для леса и одиночества, притворяться не умел.
Да толстяк ничего от страха и не видел. Ему и стрелы хватило — смотреть на Рэми он не осмеливался.
— Не стреляйте, прошу вас, — прошептал он, делая неожиданный шаг навстречу.
Хрустнула ветка, Рэми вздрогнул. Рука дрогнула, и стрела пронзила ствол березы, пропев слишком близко от уха незнакомца.
— Стой! — крикнул Рэми, сам испугавшись выстрела и благодаря всех богов, что промазал.
Но новую стрелу выхватил, натянув тетиву до предела.
— Так вы и попасть можете, — прохрипел толстяк, стягивая с золотистых волос блин.
— Могу, — съязвил Рэми, и тут же добавил: — Захотел, попал бы. Еще шаг — и ты мертвец!
— Ладно, ладно! — примирительно замахал пухлыми ладошками незнакомец.
Рэми изо всех сил не поддавался шальному желанию выпустить стрелу еще раз — специально. Больно уж забавно пугался чужак. Да вот нельзя играть с человеческой жизнью, даже если это жизнь какого-то недотепы.
— Вы, главное, не серчайте! — с мягким певучим акцентом сказал толстяк. — Опять стрелу упустите. А у меня жизнь одна. Жалко…
— Да не серчаю я, — ответил Рэми, опуская лук. Этот идиот только сам для себя опасен. — Как зовут-то тебя, добрый молодец? Как ты в наши болота такой умный забрел-то?