А Рэми тем временем посмотрел внимательно на Бранше, будто душу пронзил взглядом и улыбнулся как-то странно. Он небрежно бросил ложку в чашу, снял с руки кожаные браслеты и толкнул их к гостю. Бранше браслеты взял, хотя брать не хотелось, вгляделся в замысловатые завитушки — украшение как украшение, только значки какие-то странные, непонятные, ну и легкий привкус магии, как у большинства вещей в Кассии. Но Рэми, видимо, хотел показать не совсем браслеты: закатав рукава, он протянул другу обнаженные запястья:
— Видишь?
Бранше сглотнул. О да, он видел… и раньше видел — на руках Рид и Лии, но не приглядывался, не думал, что это важно. А теперь... Это даже не было магией, это казалось настолько привычным, что Бранше даже ранее не заметил, не почуял хваленым чутьем оборотня. А стоило… маленькое чудо, завораживающе красивое, пробудившее внутри любопытного зверя.
Бранше провел пальцами по запястьям Рэми, пытаясь поймать пульс невидимой жизни. Перед глазами плыло. Мир исчез, остался лишь чарующий танец золота по тонкой коже. Нити играли. Издевались. Они видели его суть и то грозились выдать, то ласкали и успокаивали. Они жили своей жизнью, обладали своим разумом и даже дарили видения…
Молодой мужчина с золотистыми волосами. Оборотень. Своего Бранше узнает из тысячи. Рядом с ним — темноволосая женщина. Лицо ее в тени, а на руках — маленький мальчик. Черноглазый, темноволосый. А рядом — еще один. Светловолосый, как и отец. Вцепился ручонками в юбку матери и что-то шепчет, но что — совсем не разобрать.
Видение пришло и пропало, оставив чувство беспокойства и потери. Что-то Бранше упустил. Что-то важное. А нити знали. Они вновь насмехались, то показываясь, то прячась под рукав льняной рубахи.
— И после этого вы нас боитесь! — изумленно прошептал Бранше. — Что это?
— Это мы получаем от богов при рождении, — заметил Рэми, пряча запястья под лен. Сразу же стало легче, будто из густой темноты вывели в яркий день. — У матери и сестры такие же. По татуировкам мы встречаем, по ним выбираем друзей и врагов. А браслеты... — Рэми надел кожаный браслет, и тот крепко обнял запястье хозяина, будто его никогда и не покидал, — знак того, что я — глава рода.
— Тоже магические? — спросил Бранше.
— Не понимаю, что плохого в магии, — парировал Рэми. — У нас много магических вещей, которые делают цеха и жрецы, а многие арханы в Кассии чуточку владеют тайным искусством.
— И ты? — спросил Бранше, пронзая Рэми взглядом.
Хозяин промолчал и ответил лишь спустя долгое мгновение:
— Я — не архан. Арханов с даром называют магами и их благословляют. Таких как мы, рожан, обладающих даром, называют колдунами и их ненавидят. Маги без голубой крови — проклятие для Кассии. Их приносят в жертву богу смерти.
Рэми от ответа ушел, значит, о своем даре все же подозревает. И вопросы задавать умеет:
— Я надеюсь, ты не колдун.
Соврать? Сказать правду?
— Твоя мать... — Бранше перешел в нападение.
— Лечит травами, — оборвал его Рэми. Искренне. А ведь верит в то, что говорит.
— А ты? — Бранше показал взглядом на спавшую рядом с Рэми мышку.
— Дар заклинателя — это не магия, — Рэми на миг запнулся, потом взял зверька на ладонь и задумчиво провел пальцами по бархатной шубке, — это как цвет волос или глаз. Он просто есть, всегда. Магия — как вихрь: появляется и исчезает внезапно.
Да откуда ты знаешь-то?
— Но если ты колдун… — Рэми перевел взгляд на Бранше.
— Слабый!
— ... то это все меняет.
И вновь хлопнули по воздуху невидимые крылья, и Бранше показалось, что глаза Рэми стали жесткими, мудрыми и полными сострадания. Как глаза статуи их бога судьбы, Иерена. «Его жестокость — твой урок», — было написано под статуей, и тогда Бранше посмеялся про себя, а теперь вдруг поверил. В один миг.
Не осмеливаясь вдохнуть лишний раз, он смотрел на Рэми и дрожал от страха. Пробежал по спине неприятный холодок, стало тяжело дышать... Вот зачем было зелье Рид — чтобы приглушать эту огромную силу, что лилась теперь из заклинателя тугими волнами. Он изменился и в то же время будто стал целым. Будто расправил за спиной невидимые крылья, обрел часть себя, очень важную часть, которой раньше не хватало. Ожил. И Бранше стало жутко от этой жизни.