— Не оборотень, говоришь, — продолжил Рэми, вставая из-за стола и подходя к окну. — Слабый колдун... не прибедняйся. Не такой уж и слабый. Плохо это. Без татуировки и колдун. Проверят. Наши дозорные такие вещи издалека видят. И тогда тебе конец. А вот была бы татуировка, глядишь, и вопросов бы не было. И дар твой я спрятать смогу... Решишься?
— Решусь, — прошептал Бранше, сам не веря своим словам.
Он вдруг почувствовал себя марионеткой в руках опытного кукловода. Когда нити натянуты, а каждое движение подчиняется чьей-то воле, хотя кажется, что двигаешься, дышишь, думаешь сам. А не сам же…
Глаза обернувшегося Рэми опасно потемнели, вновь нагрелся амулет удачи, а в маленькой комнатке стало тесно и неуютно. И захотелось, до одури захотелось обернуться зверем, рвануть к дверям, под отрезвляющий дождь, да откуда-то Бранше знал — мимо Рэми теперь не пройдешь.
«Не пройдешь», — насмешничал взгляд заклинателя. И звери куда-то исчезли, и завыл за окном натужно волк, будто звал. И предупреждал. Поздно.
А Рэми улыбнулся одними глазами. И взгляд его растворил страх, отнял силы, и стало все равно. Лишь краешком глаза видел Бранше, как Рэми потянулся за пояс, как блеснуло в полумраке серебристое лезвие.
Дорогой кинжал… ларийской работы, жаждущий крови — но мысли тянулись медленно, лениво, а тревога растекалась по вычищенным половицам.
Горько пах букет на столе, переливом журчала за окном вода, прошила небо вспышка молнии, и где-то вдалеке каменным потоком прогрохотал гром.
Медленно, все так же не отпуская взгляда, Рэми снял браслеты. Невозмутимо закатал рукав и полоснул кинжалом по запястью. Прямо по золотым нитям.
Бранше вырвался из сонного оцепенения, дернулся было к заклинателю, но остановился в изумлении: рана была глубокой, а крови не было.
Странно. Страшно. И играют ярче нити, переплетаются в танце, окутывая кожу нежным маревом, и черной волной захлестывает страх. Что же ты делаешь, Рэми? Кто ты?
— Дай руку! — не просит, требует заклинатель.
И вновь натягиваются нити в пальцах невидимого кукловода, и становится жутко, потому что твоей воли тут уже нет, и судьба твоя — вот она, беспомощным котенком свернулась на протянутой ладони. Сожмет Рэми пальцы и…
— Дай руку! — голос Рэми глубокий, мягкий, как темная вода в лесном озере.
Манит. Ради близнецов, как же манит… и знаешь, что стоит подать руку, сомкнуть пальцы и тревога уйдет, а покой захлестнет с головой.
Но свобода рвет внутри бешенным пульсом. И нити напрягаются на пальцах бога судьбы, и ласковая, но чужая воля ведет к заклинателю.
Охватывают руку тонкие пальцы Рэми, обжигают холодом, и Бранше трясет. Не видеть, не смотреть на проклятый клинок... не вырывать руки, на большее не хватает...
Боль. Пронзают огненные нити, вплетают как бусинку в чужой узор, убивают. Такое нельзя пережить.
Вот тебе и простой заклинатель...
Когда Бранше очнулся, дождя уже не было. Он лежал на кровати в комнате Рэми, а хозяин стоял у распахнутого настежь окна в мареве восходящего солнца. Он задумчиво поглаживал грудь усевшегося на его руке сапсана, и взгляд его был спокоен и тих. Омут. Тихий омут.
Самозабвенно заливались птицы за окном, мягкий ветерок приносил запах липы и влаги.
— Красиво, — сказал Рэми, будто почувствовав, что гость проснулся. — Но ненадолго. Ночью будет буря.
Бранше с трудом сел на кровати, не веря своим глазам. Рэми сильно изменился за эту ночь: сила его возросла настолько, что слепила. И зверь внутри уже не рвался наружу, а забился в тень и жалобно скулил от страха.
— Что ты со мной сделал?
— Ничего, — пожал плечами Рэми. — Я принял тебя в свой род, подарил татуировку. И только. Теперь я могу дать тебе это.
Бранше долго не осмеливался поверить в то, что услышал. А Рэми никуда и не спешил: все так же стоял у окна, черной тенью на фоне кровавого неба.
Что это за страна? Что это за люди? Недомерки? Какие уж тут недомерки, если с такой легкостью ломают судьбы? А ведь сделал же оборотня кассийцем. Сделал? Кассийцем?