— На удачу, — сказал он тогда.
Много лет прошло, а браслета выбросить Аланна так и не смогла. Даже снять не смогла. И мальчика того из памяти не выбросила. Интересно, какой он сейчас? Наверное, такой же добрый. Наверное, помог бы, не бросил бы, как Арман.
Щелкнула за спиной дверь. Аланна сглотнула и быстро стерла со щек слезы. Поняв вдруг, что не поможет, что распухшее лицо не укроешь, спряталась в тени за скамейкой, стараясь казаться как можно более незаметной. Если она позволит себя увидеть такой, то опекун окинет презрительным взглядом и накажет. Эдлай не любил слабости, считал ее постыдной. Впрочем, это и правда. Среди арханов слабость — преступление. Ее высмеивают, ее используют… но иногда так тошно, хоть на стену лезь, и никакая «гордость рода» не помогает.
Зашуршал под сапогами щебень дорожки, показался оглушительным стук ошалевшего сердца. Возле самой скамейки остановился странный человек, до самых глаз укутанный в темную ткань. Наверное, в синюю, в полумраке не разобрать, виссав…
Сердце стукнуло еще раз, потом замерло на миг и пустилось в бешеную скачку. Это не может быть он, точно не может, он должен прибыть только завтра, завтра, когда она будет готова!
Человек же у скамейки стянул с лица темную ткань, и Аланна вздрогнула, на миг задохнувшись от восхищения. Красив же. Странной красотой, изящной, какой-то нереальной: чистая кожа, правильные черты, огромные, выразительные глаза, чувственные губы. И такое глубокий покой во взгляде, от которого и дышать легче стало, и сердце забилось ровнее.
Как младший бог, как высшие маги. На такого любоваться, но не мужем называть. И зачем он тут стоит? Почему смотрит прямо во тьму, на Аланну, будто ее видит? И взгляд его вспыхивает синим, не таким глубоким, как у кассийских магов, а светлым, радостным, складываются губы в приветственную улыбку, и громом среди ясного неба доносятся слова опекуна:
— Не думал, что ты приедешь уже сегодня.
Виссавиец резко обернулся. Одна из черепашек упала в воду и скрылась в фонтане. И посмотрев на опекуна, Аланна взмолилась всем богам, чтобы ее не заметили. Мало того что заплаканная, так еще и прячется по кустам, будто что-то натворила.
Аланна ненавидела Эдлая. Он всегда появлялся внезапно и не вовремя. Сухой и строгий, он никогда не улыбался, а голос его был скрипучим, как старое дерево под порывами ветра. И наказывал, выговаривал он часто, а вот хвалил… никогда.
— Разве это важно? — мягко ответил виссавиец, и Аланна резко подняла голову, задев шуршащие листья.
Какой завораживающий голос. Сильный. Аланна и раньше слышала, что у виссавийских хранителей вести дар подчинять людей одним словом, а теперь в этом убедилась. Только опекун чарующему голосу не поддался, лишь скривился и ответил:
— Впрочем, тут вы правы, совсем неважно. Чем скорее закончим…
— Скорее закончим? — вкрадчиво переспросил виссавиец. — К чему эта спешка?
— Горите желанием продолжать этот фарс? Или надеетесь соскочить с крючка? Не надейтесь, друг мой, я хорошо подготовился к нашей встрече. И если вы посмеете хотя бы шаг сделать в сторону, вождь узнает о вашей ошибке.
— Вы же понимаете, что стоит мне только захотеть, — прошептал виссавиец, шагнув к Эдлаю, — и вы забудете о моей тайне.
Аланна испугалась, опекун даже бровью не повел:
— Я забуду, мой друг — нет. И как только я начну вести себя необычно…
— …и вы расскажете мне, кто ваш друг, — так же мягко улыбнулся виссавиец.
— А я не помню, — засмеялся Эдлай. — Я стер даже след его из памяти.
— Как и след того, кто вам рассказал о моей тайне? — тихо спросил Идэлан. — Мудрый человек, а играете по чужим правилам. И даже не знаете, насколько эта игра опасна и сколь высокую цену вы за нее заплатите. Совсем не боитесь за воспитанницу? Я все еще маг, вы ведь помните. Я не умею исцелять, это прерогатива целителей, но я умею наносить боль. Не телу, душе, оставлять на ней кровавые раны, которые не заживают годами. Совсем не жалеете названной дочери?