«Что случилось?» — мысленно, чтобы их не услышали, спросил Арман, опускаясь рядом с харибом на корточки и приказывая дозорному удалиться.
Ответ не удивил и даже не раздосадовал. Арман не был дураком и слов хариба даже ждал: «Виссавийцы… не станут помогать моему архану. Я прошу вас… я пошлю за личным целителем нашего рода… прошу, не говорите никому, вы же понимаете…»
«Я все понимаю, — кивнул Арман. — Твой архан не смог вовремя остановиться на одной из дуэлей?»
Вновь затравленный взгляд и краска стыда, заливающая щеки. Виссавийцы исцеляли всех: и бедных, и богатых, взамен не прося ничего. Но никогда не исцеляли убийц. И если Этан не смог сдержаться на дуэли и все же убил одного из противников, помощи от виссавийцев ему не дождаться. Вот же вздорный мальчишка! Не мог просто ранить и оставить все на суд богов, обязательно надо было добить!
И теперь, если узнают, что виссавийцы отвернулись от Этана, в свет ему больше хода не будет. Даже покровительство Мираниса не поможет — свет безжалостен к чужим ошибкам, как, впрочем, безжалостны и виссавийцы.
«Ступай и приведи своего целителя, — приказал Арман харибу. — И оставь здесь все мне».
«Мой архан», — в глазах хариба появилось сомнение, которое Арман развеял одной фразой:
«Думаешь, если я ему всерьез хочу навредить, твое присутствие мне в этом помешает? Возьми одного из магов отряда, пусть создадут для тебя арку перехода. И… не говори никому, куда ты пошел и зачем. Чем меньше людей будут об этом знать, тем лучше, правда?»
Хариб повиновался, и Арман приказал перенести Этана в свои покои. Там задвинул плотно шторы, подбросил дров в камин и некоторое время стоял неподвижно, вслушиваясь в шум бури. Голубизной прорисовывались на стене горные вершины — герб северного рода, успокаивала привычная белизна, светились пониманием глаза мраморных барсов, сидевших по обе стороны дверей, и бессмысленное ожидание резало душу нетерпением.
Виссавиец, укутанный по самые глаза в зеленую ткань, появился неожиданно. Вошел без стука, подошел к кровати, посмотрел на больного, начинающего метаться в лихорадке, потом перевел взгляд на Армана:
— Ты ведь понимаешь? — тихо спросил виссавиец, и темный глубокий взгляд его отразил отблески огня.
— Понимаю.
— Так зачем позвал?
— Скольких он убил?
— И скольких еще убьет? — ответил вопросом на вопрос виссавиец.
Молчание затягивалось. Буря колотила ветвями о стены, шуршал огонь в камине. И в глазах виссавийца было столько знакомой мудрости, что у Армана дух перехватило.
— Ты бы мог… — он подошел к целителю, заглянул в бездонные всепонимающие глаза, в которых билось, рвалось наружу зеленое пламя.
— Все что ты захочешь, Арман, — гораздо мягче ответил виссавиец. — Мы до сих пор скорбим по твоему брату. Мы до сих пор видим печать наших хранителей смерти на твоей душе. Мы знаем про твой праздник первого снега. И мы сделаем все, о чем ты попросишь, глава северного рода. Только не спрашивай меня про своего друга. Боюсь, этого я тебе сказать не могу.
— Уйди молча и не говори, что ты не исцелил Этана, — сказал Арман, и взгляд виссавийца выжег душу дотла, оставив лишь горящие угольки затаенной боли. Тихонько заскулил внутри, просясь на волю, зверь, затихла, будто испугавшись, за окном буря, и виссавиец улыбнулся глазами, тихо сказав:
— Не пожалей о своей просьбе, мой друг. Временами думая, что спасаешь, ты толкаешь в пропасть.
Виссавиец ушел, а Арман молча стоял у кровати и тихо стонущего Этана.
И скольких еще убьет?
Слова виссавийца жгли душу сомнением. Вернуть бы этого целителя, расспросить как следует, но не скажет же. И Идэлан не скажет. Мог бы сказать, уже давно сказал бы.
Вновь ударила за окнами буря, и через ее рев прорвался едва слышный стук. Арман пропустил в покои хариба Этана и толстого, лоснившегося от собственной значимости целителя и вернулся в кабинет — он и так потратил на Этана слишком много времени. Но Нару, который бесшумно появился из тени, все же приказал:
— Узнай для меня, как много людей не пережили дуэли с Этаном.
А потом вернулся в кабинет, приказав секретарю пустить первого посетителя.