Остаток ночи пробежал быстро. Буря не унималась, но уже и не тревожила. Арман погрузился с головой в бумаги, письма, принимал посетителей, отдавал распоряжения дозорным. И почти не заметил, как кто-то постучал в боковую, ведущую в спальные покои, дверь, и как появился в кабинете Этан. Бледный, с тенями под глазами и неожиданно тихий, он уселся в то же кресло, что и до этого, но за персиками не полез, лишь внимательно посмотрел на Армана.
— Можем поговорить? — спросил он, и в глазах его на миг мелькнула тень страха.
Арман жестом приказал секретарю и харибу выйти, и ответил, не отрываясь от полученного только что письма:
— Говори.
— Презираешь?
Арман удивленно посмотрел на гостя:
— За что?
— Виссавийцы, наверное, знают, за что…
Арман бросил на стол бумаги и встал напротив гостя, присев на край письменного стола. Слова не шли с губ, в голове все звучали и не мог утихнуть слова Нара: «Нам неизвестно, чтобы он кого-то убил на дуэли». Значит, все же не на дуэли. Значит, где-то еще… значит, Арман многого не знает о светловолосом друге принца, может, того, о чем знать бы стоило.
— Мне не за что тебя презирать, — выдохнул Арман.
Пока не за что.
— Может и так, — Этан побледнел еще больше и опустил голову, скрыв лицо под светлыми волосами. Таким серьезным Арман его не видел никогда. — Когда мне было пятнадцать, я увидел, как двое мальчишек избивают третьего. Ногами.
Зачем ты мне это рассказываешь?
— Знаешь, в чем этот третий был виноват? — Этан хмыкнул и вдруг заглянул Арману в глаза, и от взгляда этого растекся по душе неприятный холодок тревоги. — Его семья не была так богата, как прежде. Я отогнал мальчишек, и спасенный посмотрел на меня так странно… до сих пор помню его взгляд. Мольба и надежда. Он так просил… говорил, что он никому не скажет, что я не должен буду его стыдиться, просил только позволить хотя бы тайно, про себя, называть меня своим… другом.
Этан сглотнул, и в глазах его отразилась тоска вместе с какой-то странной отчаянностью. Сжав ладони в кулак, он спросил:
— Вымаливать дружбу, как последнюю милостыню. Смешно, правда?
Арману смешно не было, но и отвечать он не стал. Не мог, не хотел — кто его знает? Но почему-то казалось, что тишину разрушать нельзя, как и того доверия, которым ни с того ни с сего одарил его гость.
— А когда я пришел домой… — продолжил Этан, и голос его хрипел от непонятной Арману боли, — оказалось, что родители мальчиков пожаловались моему отцу. И меня выпороли единственный раз в жизни, представляешь? За то, что вмешался не в свое дело. За то, что чуть не поссорил свой род с влиятельной семьей. И когда меня растянули на той проклятой лавке, а розги вспороли мою спину, знаешь, о чем я думал? О том что бедность — преступление. Что того мальчика могут избить до полусмерти и никто не вмешается, потому что золото родителей все окупит. Кто беден, тот во всем виноват. И знаешь, что я еще тогда понял? Что со мной такого никогда не произойдет. Я сделаю все, чтобы не произошло.
— И не произошло, — оборвал поток соплей Арман.
— Потому что… — Этан вновь опустил голову, скрывая лихорадочный взгляд. — Я. Сделал. Все.
Он вдруг засмеялся едва слышно и спросил неожиданно:
— Скажи, Арман, а что ты думаешь о… дружбе? Можно ли ее вымолить, дать как милостыню?
— Нельзя, — ответил Арман, — ни вымолить, ни купить, ни выбить… это слегка не те чувства, ты же знаешь. Миранис, хоть и непростой человек, а другом тебя считает искренне. И ты его.
— Знаю, — ответил Этан, и Арману почему-то почудилось сомнение в этом коротком слове.
— Иди спать, Этан. Тебе не надо беспокоиться о своей тайне, ты же знаешь, я не выдам. И я надеюсь, что ты понимаешь — я не из тех, кто отворачивается от людей за их бедность или потому что от них отвернулись виссавийцы. Чтобы я начал презирать, нужна причина повесомее.
Этан вдруг поднял голову и улыбнулся одними губами:
— Понимаю. Спокойной ночи, Арман.
Почему он так бледен?
Уже позднее, в спальне, Арман все вспоминал взгляд Этана, когда он произносил эти слова. Он считал друга принца распущенным мальчишкой, а оказалось, что это далеко не так, что за внешней веселостью Этан прятал глубину, от которой почему-то становилось муторно. И вспомнилось вдруг предупреждение виссавийцев, как и поднявшийся на миг к горлу ужас, когда он опускал погруженного в беспамятство гостя на пол.