— Зачем помогаешь?
— Зачем? — с легкой усмешкой переспросил Рэми.
Он медленно поднялся, подошел к столику и налил домашнего вина в две чаши. Одну забрал себе, вторую — протянул Бранше. И улыбнулся так тепло, что сердце растаяло.
Ветер выл у порога, отчаянно просил впустить. И вновь стало хорошо и спокойно, как когда-то в доме родителей... До того, как посыпались ночью стрелы и деревня вспыхнула пожаром. Бранше спас дар, а его близкие… Думать о них не хотелось. Ни о родителях, ни о совсем щенятах брате с сестренкой, лишь пить приторно-сладкое вино и смотреть в огонь, отпустив боль сгорать на ярко-алых углях.
В Кассии, наверное, нет вечных клановых войн. И кассийцы даже не знают, насколько они счастливы.
Вспыхнул и вновь погас огонь в печи. Подмигивали оранжевым угольки, уютно плакал за стенами ветер. Кисловато пахло вином, отдавало травами и малиной.
— Не знаю, — ответил Рэми на полузабытый вопрос. — Наверное, ты мне просто нравишься.
— Этого мало.
— Мало, — неожиданно легко согласился хозяин. — Всего мало. Я привел тебя в дом, хотя ты и лариец. Я оставил тебя наедине с матерью и сестрой, хотя ты и чужой. Я взял за тебя ответственность перед богами, хотя не должен был. Сам не знаю, зачем это делаю. Но ты чего-то не понимаешь. Дай, я объясню.
Бранше вздрогнул. Хорек заверещал, спрятавшись под скамьей. Миг назад глаза Рэми были теплыми, как поленья в камине, а теперь в них зажглось синее пламя. Таким безжалостным, злым, неприступным Рэми был вчера. Такого Рэми Бранше боялся. Все его боялись.
Не хватало воздуха. Схватившись за скамью и скользнув по краю ладонями, Бранше повалился на пол. Ударился спиной и свернулся в комочек, чтобы избежать невидимого удара. Из груди вместо дыхания вырвался беспомощный хрип. А потом пришла боль. Сильная, но короткая, она быстро отхлынула, оставив облегчение и радость. Он снова смог дышать.
Бранше лежал на полу, слушал песню ветра и глупо улыбался. Как хорошо просто дышать и не чувствовать боли. Вот так лежать, наслаждаться теплом и не двигаться.
— Ты можешь встать, — раздался сверху спокойный голос.
И тут же Рэми помог подняться, усадил на скамью и опустился перед Бранше на корточки. Только бы не встречаться с ним взглядом. Только бы не чувствовать себя совсем беспомощным, как щенок. Только бы выпустить зверя, сменить шкуру и рвануть в неистовство бури! Подальше от этого вот…
— Не злись… — голос Рэми был мягким, извиняющимся, — я просто хотел, чтобы ты понял… глава рода не только дает татуировки, он еще и подчиняет. И если отдашь эту власть в руки кого-то неподходящего…
… то сядешь на цепь. Он. Свободный оборотень. Подчинился недомерку?
— Ты... ты...
Бранше сорвал ненавистный амулет и выпустил зверя. Но перекинуться не успел: внутри вспыхнуло огнем, перед глазами потемнело, и, вместо того, чтобы зарычать, Бранше заскулил, беспомощной тушей свалившись y ног заклинателя.
Последним, что он помнил, было удивление в темных глазах, сменяющееся беспокойством. А потом далекий шум бури. Усталость и прохлада чаши, прикасающейся к пересохшим губам. И льющееся в глотку вино, от которого сразу же стало легче.
Бранше выхватил чашу, осушил ее залпом, и по телу растеклось приятное тепло. Рэми налил еще вина и сел прямо на пол рядом с Бранше, прошептав:
— Это не я. Ты не можешь пойти против главы рода, меня защищает твое собственное тело. Но не бойся, — Бранше вздрогнул от горечи в голосе заклинателя. — Я тебя не обижу. И властью своей не воспользуюсь.
Хорек вновь скользнул Рэми на колени, приластился к ласковым рукам, заглянул черными глазками в лицо. И стало вдруг мучительно стыдно. И за трусость, и за гнев, и за недавнее желание впиться в глотку, разорвать. Не был бы Рэми магом, не было бы этой защиты главы рода, тогда что? Бранше посмотрел на сидящего рядом заклинателя и подумал, что Рэми, который и сам не подозревает о своем даре, дурак. Беспечный дурак. В лесу убивают, а он приводит в дом незнакомца, оборотня. И при этом даже не боится — сидит рядом, как ни в чем нe бывало, пьет свое проклятое вино, и слова говорит, горькие и безжалостные:
— Более ты никогда не почувствуешь моей власти. Завтра уйдешь с обозом, покажешь им татуировку, а когда приедешь к родственникам — отдашь это.