Рэми сунул в руки гостя маленький треугольник, и Бранше задумчиво взял. Повертел в пальцах — что-то странное, вроде, аметистовое, покрытое рунами. Магией едва заметно тянет, но к магии в этой проклятой Кассии он уже привык. И даже когда Рэми протянул ему лунный камень, не возразил — связал небрежным узлом разорванный ремешок и повесил талисман на шею. Полегчало, и зверь внутри свернулся клубочком.
— Думаю, они разберутся, что с этим делать, — продолжал Рэми, и тотчас добавил: — если захочешь, чтобы разобрались. Это разрешение тебе, Бранше, сменить род.
Бранше ничего не ответил. Знал, что Рэми говорит правду — не хотел он зла, но добро у заклинателя... странное, что ли? Похожее на... Стало вдруг муторно и страшно. На добро младших богов, вот на что похоже! Вроде, облагодетельствовали, но как-то не так, как бы против воли, с противным привкусом покровительства.
Да не виноват Рэми. Он не может иначе... не умеет. Поможет, огородит от всего мира, укроет и без того разорванными крыльями?
— Прости, — сказал оборотень, чувствуя себя глупо. — Твой мир меня...
Гибкой лентой скользнул меж рук Рэми хорек.
— Пугает?
Пугает, да вовсе не мир. Ты пугаешь!
— Иногда он и меня пугает. Но ты не понял. Я показал тебе, во что ты можешь ввязаться по незнанию. Осторожнее, Бранше. Если не доверяешь родне, оставайся в моем роду. Без веской причины трогать тебя не буду, обещаю.
Не врет! И верится ему. Самому себе не верится, а ему... ему — да! Глупый мальчишка. В столице у Бранше покровители, которые Рэми и не снились. Но уже и не охота в эту проклятую столицу. Охота остаться тут. Сидеть вот так, прислонившись спиной к теплой печке, смотреть в деревянный некрашеный потолок и слушать плач завистливой бури.
Ну их, и кассийского принца, и собственного короля. Всех. Ведь судьбы мира вершатся здесь, в этом деревенском домишке. И смеется вместе с бурей тот темноволосый, перебирает нити судьбы тонкими пальцами, распахивает за спиной черные крылья, сыплет на дом ворох тяжелых капель.
— Обещай мне, — сказал вдруг Бранше, — если попадешь в беду, то найдешь меня. Позволишь отплатить долг.
— Обещаю, — улыбнулся Рэми, отпуская хорька на пол. — Только вряд ли понадобиться. Ты уйдешь, и, думаю, мы больше не увидимся, Бранше.
— Кто знает?
Оборотень требовательно протянул Рэми пустую чашу, и улыбнулся, когда ему вернули полную. Взвыла на улице буря, содрогнулся дом, полетела с потолка труха. Бранше пригубил вино, пытаясь улыбнуться в ответ на улыбку хозяина. Ну чего бояться-то? Что заклинатель обманет? Да, вроде, и не пытался. Честность Рэми даже коробила, будто глядя на его хрустальную чистоту, ощущалось каждое пятнышко на себе самом… неприятно и глупо.
— Слышал? — встрепенулся вдруг Рэми.
Бранше допил вино и вопросительно посмотрел на друга.
— Слышал что?
— Крик...
Буря вновь ударила так, что дом завибрировал. Рэми вскочил на ноги, схватил со скамьи плащ и наскоро обулся.
— С ума сошел! — закричал Бранше, забывая недавний страх — Там демоны женятся!
— Там кто-то умирает, — бросил Рэми и вылетел в сени.
Бранше бросился следом, ругая по дороге и Рэми, и себя. Боги, что за мальчишка, куда он лезет? Мир спасать? А Бранше? Сам-то к чему, ругаясь, почему бросается к двери, моля лунный камень подарить ему силу? И спадает со спины уже ненужная одежда, бьет в морду ветер, с глухим шорохом закрывается за спиной дверь. И непогода, недавно далекая, запертая за стенами, радостно воет, раскрывая тугие объятия.
Ну куда же ты поперся-то, недоумок?
Ветер толкает назад, скользят под лапами ступеньки, рвется из груди глухое рычание. Стонут деревья, сыплют дождем ветвей и недозрелых яблок. А ветер везде. Бьет в нос, в уши, шкуру от мяса отдирает. А Бранше идет. Шаг за шагом, в проклятую темноту, туда, где глухим стуком бьется чужое сердце.
«Рэми!»
И вновь тихо. Дрожит воздух, клубится вокруг тьма. Едва слышными шорохами стряхивает дом брошенные в него листья и врущееся из пасти рычание сменяется ласковым скулежом, когда рядом раздаются знакомые шаги.
— Это ты, Бранше, — даже не удивляется Рэми. — Ничего не вижу, поможешь домой дойти?