— Архан — это кто?
— Господин, глава, как там у вас величают? Особый, высокорожденный.
— А ты?
— Простой я. Рожанин. Крестьянин, низкорожденный — называй как хочешь. Не понимаешь?
— Ты уж прости, друг, но на низкорожденного ты не тянешь, — задумчиво сказал Бранше. — Больно уж в тебе порода чувствуется.
Рэми застыл, не зная, что ответить, а Бранше, чуть поколебавшись, схватил котомку, да так неловко, что оттуда выкатился кусок хлеба, завернутый в капустные листья. Совсем небольшой, Рэми ведь в лес уходил ненадолго.
Но Бранше при виде еды сглотнул, осторожно взял приятно пахнущий ломоть и затравленно протянул Рэми, всем видом извиняясь за неуклюжесть. Заклинатель, чуть поморщившись, быстро бросил:
— Ешь. Вижу же, что голодный. Ешь же!
Бранше с жадностью набросился на хлеб, а Рэми продолжил собирать в котомку испачканные в липком соке цветки. Лишь прожевав несколько кусков, лариец спохватился. Покраснел густо, переломил хлеб на две половинки и одну протянул Рэми.
— Прости меня, оглодал я больно, только о себе думаю.
— У нас того — с кем хлебом делятся, другом называют, — отрезал Рэми, завязывая мешок с травой. — Осторожнее с дружбой-то. Друга уже не обманешь, не предашь, против него не пойдешь, боги этого не любят. Не знаю, как ваши, а наши даже карают. Оттого люди дружбой и не разбрасываются.
— Так ты и есть друг, — открыто и наивно улыбнулся Бранше. — Не убил, не бросил, кормишь вот…
Больно уж быстро лариец другом быть захотел, подумал Рэми. Но улыбнулся слабо и подобрал упавший капустный лист. Осторожно, чтобы сок живокости не попал на хлеб, через лист капусты отломил маленький кусочек, вернув остальное Бранше.
— Ешь, я не голоден, — Рэми быстро засунул кусок хлеба в рот, пережевал, почти не ощущая вкуса. Потом перекинул мешок с травой через плечо, а котомку оставил нести Бранше и повел недооборотня к кромке болота. — Долго плутаешь?
— Второй день уж, — с полным ртом ответил Бранше, с трудом поспевая за Рэми.
Хромает. Но не жалится. Не просит идти медленнее, не ноет.
И Рэми, вздохнув украдкой, пошел медленнее. Уже сгущались в тенях леса сумерки, мягко опускалась на лес тишина. Домой до темноты точно не успеют, тем более что Бранше хромал все сильнее, а дорога была неблизкой.
Когда они вышли на болото, лариец уже расправился с хлебом и слегка покряхтывал, неловко прыгая по кочкам.
А Рэми, которому больше не приходилось отвечать Бранше, мог думать только об одном — об Эли…
Несколько дней назад закат озарял все вокруг кровавым маревом. И Рэми тогда тоже возвращался поздно, уже почти до озера дошел, когда заметил что-то в высокой, до пояса, крапиве. Чуть позднее стоял он в этой крапиве и не мог поверить, что лежавшее перед ним тело действительно когда-то принадлежало Эли. Что золотистые волосы, слипшиеся от грязи и крови, еще седмицу назад гладил ветерок, когда она сидела неподалеку на мостике и болтала ногами в по-вечернему теплой воде. А Рэми украдкой любовался ею с берега и не осмеливался подойти. Поссорились... они так глупо поссорились...
Безумие танца на чужой свадьбе: ее горящие глаза, манящие губы, ее пламенные слова и будто случайные прикосновения теплых бедер. Лия тогда еще смеялась, мол, женится вскорости братишка, а Рэми все более мрачнел, мечтая поскорее убраться с праздника. Он любил Эли... как еще одну сестренку. А ей этого было мало...
Почему она? Почему так?
Он выудил с крапивы затейливо вышитую влажную от росы ленту и задохнулся от новых воспоминаний. Вспомнил, как переливалась эта лента в золотых волосах, как взлетали расшитые бусинками концы, когда она танцевала. И понял, что скучает. Уже сейчас. Больно и безнадежно хочет увидеть ее улыбку, сжать в объятиях и сказать, что подарит ей все — и обручальный браслет, и свою жизнь... только бы она жила! Только что теперь-то в слезах?
Лента, перепачканная кровью и чем-то зеленым, выпала из ослабевших пальцев, а ноги сами понесли к дозорным. И плыла за окнами ночь, а друг-конюший, Брэн — молчаливый, серьезный — долго отпаивал Рэми крепким вином, пока не помутилось в голове и не забылось искаженное до неузнаваемости лицо...
— Никому не рассказывай, что видел, — прошептал Жерл, вернувшийся лишь к вечеру следующего дня.