— Почти достал? — тихонько переспросил Зир, присел перед истекающим страхом Кривым на корточки. — Случайность… только случайность спасла от вас Армана? Тисмена взбесили? Идиоты! Давай сюда Звезду!
— Мы… Прости…
Кривой что-то хрюкнул, и будто услышав, появился в пещере столь же дрожащий, неуверенный мальчик с тазом в руках. Зир посмотрел на принесенное мальчишкой, усмехнулся и злиться на Кривого раздумал.
— Вновь перестарались… — он взял кусок принесенного мяса и кинул его Тварюге. Милый крокодильчик угощению явно обрадовался, зато Кривой изошелся дрожью так сильно, что смотреть было тошно. — И надеюсь все знают, что будет с теми, кто осмелится меня ослушаться?
— Да, глава, — едва слышно прохрипел Кривой.
— Иди!
Зир задумчиво подкинул на окровавленной ладони кусок мяса, сполна насладившись исходившим от него отблеском ужаса. Умирал Звезда долго и мучительно — дурак Кривой все пытался исправить свою оплошность, выбить имя заказчика… и перестарался.
Следующей вниз полетела голова, взмахнула в полете испачканными в крови волосами, щелкнула, разлетаясь в челюстях Тварюги, но удовольствия кормежка уже не доставила. Зир выругался, схватил таз и вывалил все, что осталось от Звезды, на камни. Уже не слушая, как радостно завозился внизу Тварюга, вышел, сунув окровавленный таз все так же дрожащему мальчишке.
Он даже не спрашивал, уже знал — Звезда не слил заказчика. Слишком хитер этот маг… следов никогда не оставляет. И пытай не пытай потом дураков, до правды все равно не докопаешься… третий человек! Третий, который сдох из-за своей глупости! Да и еще и разборки с телохранителем принца... Тисмен оплошности не простит, а значит вновь будет череда облав...
— Даю ко мне! — зарычал Зир, вытирая руки о платок, протянутый служанкой.
Идиотка явно обрадовалась — орать под ударами будет не она, а новая девка. Недолго ей радоваться — Даи Зиру сегодня не хватит.
Идиоты! Почему его окружают сплошные идиоты?!
Раздражающе колыхались занавески, тронутые сквозняком, щелкал огонь на факелах, дрожали от страха отблески на темных стенах. И высокий коридор плыл, плавился в огне ярости.
Арман почувствовал его сразу. Шкурой зверя, искристо ярким пламенем гнева, и развернулся, впечатав идущего за ним в стену коридора. С огромным трудом сдержался, чтобы не сжать слишком сильно пальцы на тонкой шее. Боги, до чего они слабы, эти виссавийцы! Магией сильны, а телом?
Ради богов! Арман не хотел его видеть, не хотел обдавать своим гневом, так нет, виссавиец приперся к разъяренному зверю сам... Слабый. Дурак.
А Идэлан не шевельнулся, не попытался вырваться, сопротивляться. Даже магией своей не оттолкнул, хотя Арман знал, что мог.
Буря захлебнулась на высокой ноте. Тишина била по нервам. Пробежала по ковру крыса, Арман криво усмехнулся, а в глазах виссавийца, огромных, выразительных, как у всех из этого проклятого племени, не отразилось ни капли ожидаемого страха.
— Что случилось? — тихо спросил он, обжигая невесть откуда взявшимся сочувствием.
Арман убрал руку, молниеносным движением выхватил кинжал и швырнул в крысу. Зверек заверещал от боли, а взгляд Идэлана стал глубоким и печальным… виссавийцы никогда не любили насильственной смерти.
И все же, о боги! Растрепанный, в непривычно помятой одежде, одним взглядом Идэлан умудрился окатить огонь гнева ледяной волной, оставив внутри опустошение. Но под щиты Армана лезть не спешил и голос в магию не укутывал, будто в очередной раз подчеркивал, что хочет говорить без магических штучек. Это и радовало и настораживало. Ведь Идэлан играл с Арманом вполсилы, будто щадил, а дозорный не привык к тому, что его щадят.
— Просто скажите, что случилось? — так же ровно спросил виссавиец. — И чем я могу помочь?
— Спасибо, вы и так уже помогли, — уже спокойно ответил Арман. Он подошел к крысе, вытащил из бьющего в агонии тельца кинжал и тщательно вытер его платком, не спуская с виссавийца внимательного взгляда. — Остальное вас уже не касается.
Идэлан даже виду не подал, что ему неприятно. А ведь неприятно было, уж Арман знал этих виссавийцев. Но хранитель вести лишь щелкнул застежками, открывая лицо, улыбнулся едва заметно, подошел, заглянул в глаза, будто пытался душу достать взглядом, и без тени усмешки спросил: