— Злитесь и утверждаете, что меня это не касается? Я думаю иначе.
— Я разозлился не на вас, — ответил Арман, отвечая взглядом на взгляд. Даже хранители вести не заставят его отвернуться! — Я разозлился на себя. Мне не стоило так доверяться чужому человеку.
— И чем же я вас так разочаровал? — все так же раздражающе серьезно спросил виссавиец.
Арман помолчал некоторое время. Ударил по закрытым ставням ветер. Сквозняк погладил пламя факела, кистью теней провел по лицу виссавийца, и глаза Идэлана чуть потемнели, баюкая в глубине синее пламя.
— Разочаровал? — с легкой издевкой переспросил Арман. — Вы вообразили, что способны меня разочаровать? Я просто думал, что виссавийцы хотя бы держат слово и врать не умеют. Вы, мой друг, убедили меня в обратном.
Виссавиец побледнел, покачнулся, на миг в его глазах мелькнуло хоть какое-то чувство. Не страх. Нет. Боль и стыд, будто ему только что отвесили пощечину. А Арман продолжал, не намереваясь щадить:
— Вы, видимо, чего-то не поняли, Идэлан. Вообразили, что со мной и моими близкими можно играть в такие игры. Забыли, но я не забыл, что это мой отец помог Виссавии заключить договор с Кассией. И если повелитель не знает, как именно заставить вас играть по своим правилам, то я знаю. Грозитесь уйти из Кассии, если вам что-то не понравится? Думаете, на вас нет управы? Спешу вас расстроить, есть. И если я пока молчу, то стоит только волоску упасть с головы Аланны, как я начну говорить...
— Арман... — прошептал виссавиец. — Вы забываетесь.
— Я забываюсь? Ради памяти брата я не лезу в отношения Кассии и Виссавии, не принимаю чьей-то стороны. Молитесь, чтобы так было и дальше. Потому что если я перестану быть к вам лояльным, повелитель заставит вас стать его союзником в борьбе с советом, хотите вы этого или нет.
— Вы слишком самоуверенны, — покачал головой Идэлан. — Этого никогда не будет.
Арман лишь усмехнулся, наклонился к Идэлану и прошептал ему на ухо:
— Вы уверены? Вы добры и исцеляете за слова благодарности. Как благородно... И чем больше чудо во время исцеления, чем быстрее пропадает боль, тем больше силы дает вашей богине человеческие благодарность и молитвы? И именно это делает Виссавию столь могущественной. А что если наши маги, наши жрецы, наши люди... которых так легко повести в нужную сторону, начнут не благодарить, а проклинать? Хором? От всего сердца? Ранить вашу бесценную богиню?
— Не посмеете! — выдохнул Идэлан и побледнел так сильно, что Арман сразу же понял — попал. В самое чувствительное место попал. Только почему-то лучше от этого не стало, будто он только что сделал что-то постыдное, от чего самому будет даже не плохо... грязно на душе.
— А кто и что меня остановит? Вы даже тронуть меня не можете, вы же виссавийцы, вы не смеете запятнать руки убийством. А даже если и найдется посвятивший себя мести во благо Виссавии... Тень моего брата проклянет вас из-за грани. Он и без того на вас зол, не так ли? Или это неправда, что вы общаетесь с душами умерших? Неправда, что мой брат перед вами не показывается?
— Да откуда вы?..
— А разве это важно? — усмехнулся Арман, почувствовав вдруг облегчение.
Он и сам не знал откуда. Просто знал. И почему-то от этого знания стало легче.
— Пожалуйста! — взмолился вдруг Идэлан, и в глазах его промелькнула такая боль, что на миг стало стыдно. И муторно. — Откуда?
— Потому что ко мне он иногда приходит, — тихо ответил Арман.
Приходит же. Когда совсем плохо, стоит рядом и молча дает силы жить дальше. Он и при жизни был молчалив, но его тень и вовсе была тихой… безумно тихой. А Арман все пытался увидеть его другое, более взрослое лицо, откинуть с него темные пряди, но все не мог. И гадал каждый раз, почему Эрр растет? Почему не приходит тем же невинным ребенком, которым умер? Почему каждый раз становится старше, умнее, почему не смотрит в глаза, будто стыдясь, что ушел так рано?..
Идэлан стоял сейчас так же, опустив голову и спрятав лицо за растрепанными прядями. И Арман покачнулся, вдруг увидев в виссавийце те же темные волосы, тот же безумно-понимающий и чуть печальный взгляд, ту же чистоту, что так раздражала когда-то в Эрре. И вспомнилось вдруг, как любил единокровный брат родину своей матери, Виссавию, и расхотелось продолжать этот разговор. Да и зачем? Зачем уподобляться Эдлаю и опускаться до шантажа?