— Значит, ты тоже не хочешь этого брака?
Идэлан некоторое время молчал, прежде чем ответить.
— Ты красива, умна, хорошо воспитана, из тебя выйдет неплохая жена архана, такая драгоценность, которой приятно будет придавать красивую оправу. Но я боюсь, что из меня не выйдет хорошего мужа. Но если до этого дойдет... Я постараюсь таким стать. Другом же твоим я всегда буду, Аланна. Потому не пытайся от меня сбежать. Я тебя везде найду, моя хорошая. Найду для твоего же блага. Помни об этом.
Аланна помнила. Этот короткий разговор придал ей сил, а осторожные прикосновения виссавийской целительницы лишили тело и душу боли. А утром был яркий солнечный свет, пение ошалевших после бури птиц и россыпь росы на измученных деревьях. А еще солнечные лужицы на полу и желтые блики на стенах, украшенных синими с золотом драпировками.
Лили, бледная, молчаливая, облачила Аланну в синие ритуальные одеяния, скрепила швы и складки верхнего прозрачного платья россыпью алмазных заколок, уложила тончайшие кружева в легкую пену, защелкнула на запястьях серебряные браслеты.
— Моя архана, — шептала она, попросив Аланну сесть на стул у зеркала. — Может, все не так и плохо? Этот виссавиец, он ведь не такой и страшный? Да?
Этот виссавиец не такой и страшный… но душу давило тисками, висках толчками стучала кровь и сомнения ели душу отравленными зубами. Идэлан хорош, но не слишком ли?
Лили опустилась перед Аланной на колени, осторожно надела на ее ступню тончайшей работы туфельку, заглянула испуганно в глаза:
— Моя архана?
— Успокойся, Лили, — сказала, наконец, Аланна, — все не так и плохо. А теперь причеши меня, хочу, чтобы все это закончилось поскорее. И уходи.. дать немного побыть одной перед выходом.
Надо набраться сил, чтобы посмотреть гордо в глаза этим арханам. В одном Идэлан прав — она сейчас не может быть слабой.
Движения гребня успокаивали. Волосы под ловкими пальцами Лили быстро укладывались в высокую прическу, скреплялись алмазными звездами, разлетелся по комнате запах белых роз, затанцевала на щеках мягкая кисть, вырисовывая сеть ритуальных татуировок. И когда в комнату вошел Арман, Аланна уже была готова: медленно поднялась с кресла, развернулась к названому брату, стараясь угомонить бешено стучащее сердце. Боги… как же ей стыдно за вчерашнее письмо. Как не хочется объяснять, говорить… вновь просить.
Но Арман о письме даже не вспомнил. Улыбнулся тепло, поцеловал в щеку, открыл белоснежный футляр, и Аланна вздрогнула — солнечный свет запутался в сердцевине медового камня, заиграл искрами в гранях бусин, ласковым сиянием погладил изящное ожерелье.
— Знаю, что подарок не подходит к сегодняшнему наряду, потому привез тебе еще и ожерелье моей матери, сестренка.
Арман закрыл тот футляр, положил на стол и открыл другой. А Аланна едва сдержалась, чтобы не потянуться пальцами к ожерелью, не убедиться, что оно настоящее. Перелив алмазов на белой ткани ее уже не сильно радовал. Хотя да, дорогое. Баснословно дорогое. И более подходящее к синему, вышитому серебром одеянию. И Арману, у которого белый был цветом рода.
— Почему ты не отдашь его своей невесте? — нашла в себе силы усмехнуться Аланна. — Почему мне?..
— Для моей невесты еще хватит побрякушек в шкатулке, — осторожно, чтобы не размазать красоту рун, погладил ее по щеке Арман. — Боже, как ты красива! Жаль, что не со мной ты сегодня будешь стоять перед жрецами! Может, тебя украсть? Может, осыпать щеки твои поцелуями, может…
Аланна слабо улыбнулась. Названый брат теперь походил на шаловливого мальчишку, каким она помнила его в детстве. Еще немного, и сверкнет глазами, схватит за руку и потащит в сеть коридоров, на ходу объясняя новую проказу… а Аланна будет слушать. И будет знать, что все это, чтобы она улыбнулась, чтобы перестала думать об умерших родителях, чтобы вернулась вечером в свою комнату измученная, счастливая и хотя бы в эту ночь забыла о кошмарах.
Кошмаров давно уже не было, а Арман остался тем же. И на сердце от его теплого взгляда было так же спокойно.
— Т-с-с-с-с, — улыбнулась Аланна, прижав палец к губам неугомонного братишки. — Ты о своей маленькой сестренке говоришь.
— О сестренке… глупой, напуганной сестренке, — и уже серьезно, без тени игривости, добавил. — Как ты могла подумать, что я тебя брошу?