— Сдаюсь, — сжал зубы Арман, понимая, что Тисмен прав. — А теперь мне надо отдохнуть, уходи.
— Я останусь с тобой, — ответил Тисмен, и Арман вздохнул, отворачиваясь. Что толку спорить?
Он проснулся на миг, когда только начинало светать. Тисмен все так же стоял у окна и любовался на просачивающийся через окна рассвет. Или, может, слушал, как перед рассветом птицы? Арман закрыл глаза и перевернулся на другой бок, борясь с желанием сорвать с груди подарок брата. Амулет жил своей силой, не подчинялся никому, и Арману это не нравилось... но и лишать себя защиты сейчас глупо.
Снилась ему знакомая фигура с лицом, скрытым за темными волосами. И издевательская улыбка на пухлых губах. И свист ветра, когда били по воздуху черные крылья.
Все еще не забываешь, Эрр? Все еще спасаешь против воли? И с каких это пор ты отрастил себе крылья? И почему кажешься таким чужим и далеким, будто и не ты это вовсе?
Медленная смерть. 9. Рэми. Горечь любви
Это страшная ответственность,
мадам, быть первой любовью гения.
И даже обыкновенного человека.
Андре Моруа. Письма незнакомке
Отец как-то сказал, что Аши надо научиться любить. Но что люди называют любовью? Пастэльную нежность? Алую страсть? Темную тоску? Много раз переживая это с носителями, Аши так до конца и не понял — зачем? Ему это зачем? Боги придумали любовь, чтобы мужчина и женщина на миг сошли с ума, забыли о разуме. Чтобы через иррациональные боль и самопожертвование появилось на свет потомство. Не более.
У Аши никогда не было детей. У его носителей, целиком преданных двенадцатому — тоже. Страсть была. Долгие ночи в постели — были. Но любовь ли это? Аши не знал. И его это устраивало.
И только этот носитель был другим... Может, потому что свободен? А до этого ни Аши, ни его носители никогда не были свободными.
Их удел — служение. Узы богов, заменяющие весь мир, все чувства... Связь, которая выше любой любви и разорвать которую никто не в силах.
И Аши думал, что это правильно...
Пока один человеческий мальчик не подарил ему крылья... И теперь меньше всего на свете Аши хотел кому-то служить. Тем более, тому, кто его предал.
Сосновый лес плавился в удушливой жаре, и не верилось, что еще недавно хлестал ливень и над деревьями проносилась буря. Озеро серебрилось вязью, волны лизали на берегу принесенный непогодой мусор — еще живые ветви деревьев, неспелые ягоды, сосновые лапы. Нос лодки распарывал казавшиеся густыми волны, с мягким плеском входили и выходили из воды весла.
В волнах мелькнуло темное тельце, и из озера высунулась смешная мордочка с круглыми ушками. Выдра зацепилась коротенькими лапками за борт лодки и ввалилась внутрь, к ногам человека. Она ударила в дно плоским хвостом, пискнула обиженно и уткнулась носом в протянутую ладонь, пощекотав пальцы пушистыми усами.
— Чего плачешь, маленькая? — мягко спросил Рэми.
Выдра жалилась. Что рыбы в озере стало меньше, что люди, злые — сетями рыбу таскают. И она тоже в сетях недавно запуталась, вот, лапку повредила, плавать сложно, болит. И детенышей теперь не выпустишь — больно близко от норы сети, и рыбы не хватает… голодно, скоро будет голодно, почему же ты допустил?
Она еще долго пищала и обиженно тыкалась в ноги носом, а Рэми смотрел на покачивающие ветвями сосны и слушал. Выдру слушал. Лес. Мягкий перелив волн, шорох ветвей, стрекот сороки. Очнувшись от задумчивости, он погладил выдру по влажной шерсти и повел лодку к кустам ракитника.
Сеть нашлась почти сразу — росчерк веревок, поглаживаемый волнами — и была настолько огромной, что и деревню прокормить можно. Пожадничал браконьер. Ловил бы для себя, Рэми бы пожалел. В землях архана рыбу ловить нельзя, но архан не обеднеет, а деревенским жить надо. Однако браконьер не для себя рыбачил — на продажу, да еще и озеро портил, потому придется его остановить. А потом смотреть: либо по шее, чтобы неповадно было, либо дозорным, если совсем уж упертый окажется.
Лодка мягко качалась на волнах. Успокоенная заклинателем выдра скользнула в воду, спали на темных волнах белоснежные короны лилий. Красиво сегодня, тепло. И вода глубокая, чистая, вот-вот в омут затянет, как взгляд пришлой арханы.