Рэми отпустил весла и вплел пальцы в волосы, уставившись в дно лодки. Скользил взглядом по перевязи досок и пытался выбраться из мучившей его паутины. Боги… еще недавно он и помнить не помнил о девочке со светлыми волосами, а теперь воспоминания душили, не давали дышать ни днем ни ночью. Как наяву видел он ее, беспомощную, беснующуюся в чужих руках. Слышал, как выкрикивала его имя, тянула к нему тонкие руки, и плакала, плакала… как же горько она тогда плакала! И долгим маревом стояло перед глазами круглое личико с широко распахнутыми глазами, россыпь веснушек по бледным щекам и слабая улыбка на искусанных губах. А еще перелив янтаря на подаренном браслете.
Он думал, что Аланна забыла, как и он, сказать по правде, забыл… и браслет давно выбросила, как ненужную игрушку, а ведь не выбросила же… не забыла. Боги, почему?! Ведь он всего лишь рожанин. А она? Архана.
— Рэми! — позвали с берега.
Заклинатель вздрогнул и выпрямился так резко, что чуть из лодки не выпал.
Сердце рвануло вскачь, в горле пересохло, и Рэми уже не знал, хотел он, чтобы это было лишь маревом, странным видением или правдой: на берегу, у самой кромки воды, стояла Аланна. Не хрупкий ребенок, приходивший во снах. Не та уставшая жить девушка, что покидала его дом — на берегу стояла архана. Гордая и неприступная, как статуя в храме. Роскошные волосы были собраны под золотую сетку, стекала по стройным бедрам светлая ткань платья и лицо казалось чужим под рисунком рун.
Такой Рэми она даже нравилась. Ведь архане, не той плачущей под стон бури девушке, так легко поклониться. Перед ней так легко оставаться холодным и равнодушным. И так легко успокоить душу, ведь она не равная ему, а далекая и чужая.
— Слушаю вас, моя архана, — ответил Рэми, осторожно подгоняя лодку к берегу.
— Покатаешь? — тепло улыбнулась она.
Ветер дерзко погладил юбки золотистого платья, бросил к ее ногам лесной мусор. Она подняла сморщенный листик и начала теребить его в пальцах. И все не отрывала взгляда от волн, что гладили песок у самых носков ее туфель. Как она только добралась сюда в этих туфлях? Как умудрилась не испачкать и не намочить тонкой ткани?
— Как архана прикажет, — вежливо ответил Рэми, подплывая к берегу.
Он подал ей руку, и Аланна на мгновение заколебалась. Шаловливый ветерок принес ее запах — тонкий аромат жасмина, смешанный с какой-то странной горечью. Ладонь, обтянутая белоснежной перчаткой, легла в его, и это легкое прикосновение ударило под дых, лишая последних сил.
Боги, как выдержать? И охота притянуть ее к себе, сжать в объятиях, пока она не станет мягкой и податливой, как в детстве. Но в детстве она была лишь обиженной сестренкой, а теперь до боли хотелось поцелуями смыть с ее щек проклятую краску, расплести по прядям волосы и сходить с ума от одного ее запаха.
Но в глазах Аланны промелькнуло смятение, и Рэми как холодной водой окатило. Нельзя. Ни целовать, ни любить, ни даже думать о ней. Нельзя!
Стало легче дышать, вновь расцвел запахами и звуками летний лес, и ударила по слуху трель иволги. Ладонь Аланны выскользнула из пальцев, архана грациозным, с детства заученным движением опустилась на скамью, и лишь тогда Рэми смог вздохнуть свободно.
Она даже сидит не так, как деревенские девушки — спину держит прямо, плечи расправленными, руки сложила на колени и все мнет и мнет в пальцах тот несчастный листик. Безупречна. В каждом движении, в каждом повороте головы, в каждой улыбке. Как будто позирует для бездушной статуи. Она и есть… всего лишь. Бездушная. Статуя.
Рэми зло оттолкнулся шестом от берега. Щедрое солнце беспощадно струилось по ее шее, путалось в золотой паутине, удерживавшей камни ожерелья, тонуло в медовой глубине расцветшего на груди янтаря. Откуда у нее это ожерелье? Опять янтарь… столь похожий и непохожий на скромные, необработанные камушки ее браслета. Почему. Она. Опять. Надела. Этот проклятый. Браслет?
И что ему сделать, чтобы она перестала? Его и свою душу бередить перестала и опасными для них обоих воспоминаниями, и затравленным, грустным взглядом.