Как ты можешь читать этот бред, брат?
Где?
Шуршащие под пальцами страницы, ореол тайны... Выкраденная книга, а в ней ничего же интересного... Горечь разочарования и слезы. Это было так давно... Что за книга?
— Майк! — вырвал из задумчивости окрик Армана, и дознаватель решил, что в тайниках собственной памяти он покопается позднее.
Он попросил подождать еще немного и осторожно, чтобы опять не коснуться чужой боли, пробудил татуировки на запястьях жертвы.
Осознание пришло не сразу. Накатилась на плечи тяжесть, стало вдруг невыносимо душно. Потянув за воротник, Майк с трудом пытался заглотнуть хотя бы немного воздуха и стер со щек катившуюся по ним влагу. Дозорные не смеялись. Дозорные отводили полные боли взгляды и сжимали в бессильном гневе зубы. И никто ничего не говорил... будто все даже дышать забыли.
— Майк, — вновь окликнул его Арман, на этот раз гораздо мягче, почти ласково. — Я знаю, что тебе больно... но сейчас продолжай.
— Но это же...
— Эзр, я знаю... знаю, что нелегко...
Нелегко? Слезы катились по щекам, ладони сжимались в кулаки и хотелось рыдать в голос. Почему?! Еще вчера они сидели за общим столом в казармах, и Эзр смеялся, рассказывая о дочке трактирщика. Мол, хороша она в постели, жаль, что рожанка, а иначе:
— Я бы женился.
А теперь не женится никогда. И не улыбнется мечтательно, как вчера, и не посмотрит сочувственно, после очередного выговора Армана.
Боги...
— Продолжай!
Стальные пальцы сжали плечо сильнее, голос Армана обдал холодом, и только теперь Майк понял и молчаливость сопровождающих, и бледность на лицах дозорных.
— Лучшее, что можешь сделать для его памяти — найти убийцу.
Убийцу... Пальцы неосознанно сжались на запястье мертвеца, захлестнул сознание огонь чужой боли.
— Выпусти меня, выпусти! — безмолвно кричал Эзр. Или Майк?
Резал кожу тугой стебель, впивались в плоть, раздирали мясо острые шипы и собственная сила, еще недавно послушная, жгучим потоком метнулась в рваные раны.
— Майк! — оплеуха отрезвила, а щека обожгла болью... наверное, синяк будет, но разве это важно?
Майка заставили разжать пальцы, влили в глотку обжигающую жидкость, а в вены — поток очищающей силы. Стало легче дышать, чужая боль стала почти терпимой, собственные слова показались чужими:
— Не прикасайтесь к нему. Пусть в казармы его отнесет кто-то без дара.
— Да ни один рожанин за это не возьмется, сколько не плати! — выкрикнул кто-то из дозорных, и Майк ответил:
— Тогда попросите сильного мага укутать его в щиты и перенести через пространственную арку. Только осторожнее... Не касайтесь его. От этого ужаса вас и виссавийцы не спасут. Впрочем... — Майк посмотрел на дозорных. — Думаю вы уже пробовали и знаете.
Пробовали. По ошеломленности в их глазах Майк понял, что еще как пробовали, но и смириться с тем, что не могут даже подойти к умершему товарищу, были не в состоянии. Будто предавали...
Если бы все было так просто. Майк подавил рванувшую к горлу тошноту и сомкнул пальцы, тщательно записывая место преступления в сгусток магии. Сил это отняло много, слишком много, но пальцы уверенно сомкнулись на светящемся шарике. Позднее, когда Майк успокоится, он рассмотрит все подробнее, пройдет по каждому кусочку грязи внутренним взором… вспомнит… и чем это пахло, и как это выглядело, и что сейчас он, уставший и едва стоящий на ногах, обязательно умудрился пропустить.
Прости Эзр, ради всех богов, прости…
Позднее, не сейчас. И как хорошо, что Арман уже не требует отчета, только смотрит как-то странно, будто жалеет, что позвал... жалеет... Арман и жалеет? Смешно!
— Не отдавайте тело родственникам, — приказал Майк. — Я его еще должен осмотреть… когда осмотр перестанет быть таким болезненным…
И когда Майк хоть чуточку отдохнет, растворится аура, окружающая тело и можно будет хоть немного осмотреть его магией. Только когда? Завтра? Послезавтра? Через седмицу? Как же ты умирал, Эзр, что даже подойти к тебе сейчас страшно?