Рэми как бы любил. В лесу хорошо, но душа просит большего. Может, того блеска в глазах, как у Бранше, когда тот говорит о еде? А вместо этого уже семь лет Рэми торчит в лесу и, наверное, всегда тут торчать будет...
Хорошо бы, но не надейся...
Опять этот голос... И ночь за окном сгустилась еще больше, а сияющая Лия уже утащила Бранше в кладовую, хвастаться заготовками. И когда Рэми поплелся вслед за ними, гость и Лия как раз взахлеб заспорили, как правильно солить капусту.
Рэми улыбнулся, украдкой стащил яблоко из стоящего у дверей ящика, и незаметно ушел в свою комнату, хрустя по дороге сочным плодом. Здесь и нашла его мать.
— Отнесешь прачке? — спросила мать, подавая кувшинчик с теплым зельем. — Знаю, что темно, но пса возьмешь, да и недалеко тут, а она может до утра не дотянуть. Вовремя ты с живокостью вернулся... совсем она плоха же.
— Мама, почему они не позвали виссавийцев? — спросил Рэми, накидывая на плечи плащ.
— Ребенка она своего извела, — в голосе матери послышалось знакомое презрение, а Рэми лишь передернул плечами.
Виссавийцы! Всем хороши: исцеляют и взамен не просят ничего, являются по первому зову, но и дивные какие-то. Кутаются в зеленые тряпки до самых глаз, будто скрывают что-то. И глаза у них необычные: черные, огромные, почти лишенные белка… и холодные. Как можно быть холодным и исцелять? Да и зачем исцелять в чужой стране?
— Виссавиец лечить отказался. Сказал, боги покарали. Может и так, но я не могу ее оставить.
— И я не могу, — ответил Рэми, забирая у матери кувшинчик. — Отнесу. Только гость у нас. Нога у него… хромает. Но чужой все же.
— Не бойся. Бранше может быть кем угодно, — Рэми вновь насторожился. Что это еще за «кто угодно?» — но в дом наш пришел с добром. Я и гостем займусь, и ногой его, — усмехнулась Рид, провожая сына до дверей. — Иди же! И амулет не забыл?
Не забыл... Только когда ж она успела гостя увидеть, если с чердака не выходила, все с зельем спешила. Знал бы Рэми, что все так плохо, раньше бы живокость принес.
— Не забыл, мама.
Доверия матери к амулету он не разделял, но вышитого бисером бархатного мешочка с шеи никогда не снимал. В мешочке том была прядь коричнево-красных волос с таинственно поблескивающими искорками. Кому принадлежала та прядь, Рэми не знал. Но мать не любила отвечать на вопросы ни о своих амулетах, ни о травах, ни о дивных снах, посещающих изредка сына.
Ни о терзающем во снах имени. Ар… кто такой Ар?
Может, уже скоро ты об этом узнаешь, Рэми...
Вновь этот голос. Тревожная ночь... неспокойная.
Медленная смерть. 2. Арман. Убийство
Нет более жестокого несчастья в судьбе человеческой,
чем когда властители земли —
не первые среди подданных своих.
И все тогда становится лживым,
превратным, ужасающим.
Фридрих Ницше
Закат лил через стрельчатые окна яркий свет, размазывал на полу алые лужицы. Стоя на коленях, Арман тяжело дышал и не осмеливался поверить в услышанное. И не знал, что ответить на тихое:
— Что мне делать, просто скажи, что мне делать? Она никогда не ошибается...
— Я не знаю, мой повелитель, — признался Арман, и от этого признания стало мучительно стыдно. И больно. Будто в спину вогнали кинжал да по самую рукоятку.
— Ступай, — тихо сказал Деммид.
Путь до выхода показался бесконечным. Мягко затворились за спиной высокие двери, расплылся перед глазами коридор, и Арман что было силы ударил кулаком в стену, в кровь разбивая костяшки пальцев:
— Проклятие!
— Старшой! — встрепенулся стоявший на посту дозорный. И Арман, устыдившись, выпрямился. Боги так решили? И ничего нельзя изменить?
— А это мы еще посмотрим! — прохрипел Арман.
Застыла в духоте летняя ночь. Городские улицы казались обманчиво пустынными, дома нависли над мостовой, балконы отбрасывали глубокие тени. Гулким перестуком от стен отражался топот копыт. Волновался под седлом Вран, и все казалось, что сейчас норовистый конь скинет на мостовую, и тогда Майк наверняка свернет себе шею. А ехавший рядом Джон будет рассказывать о его падении друзьям за чаркой вина, и смеяться... смеяться...