Не знаю, что лучше — зло ли,
приносящее пользу, или добро,
приносящее вред.
Буонарроти Микеланджело
Арман сам не знал, зачем приказал повесить эту картину в своем кабинете. Сам не знал, почему временами долго возле нее простаивал, вглядываясь в полузабытое лицо брата, зачем тревожил душу. Нар прав... все это как-то... глупо и неправильно.
Но и приказать убрать картину не мог.
Голова болела невыносимо. Уютная спальня плыла перед глазами, тонкое белье воняло розмарином. И этот слуга был все еще тут. Понимающий. Шторы задвинул, помог сесть на кровати, сунул в руки чашу с зельем. От горького отвара сразу же полегчало, в голове прояснилось, а вчерашнее… стало казаться глупой шуткой.
— Прости, — прошептал Майк и сам себе удивился. Просит прощения у слуги? Но… вчера он и в самом деле был глупцом, а сегодня стало так стыдно, что в груди все сжалось.
— Мой архан? — удивленно посмотрел на него темноглазый юноша и отошел в тень, когда в спальню без стука ворвался Занкл.
Дозорный усмехнулся, забрал у Майка пустую уже чашу и, поставив на стол, сел в кресло:
— Пить ты не умеешь.
— И уметь не хочу, — ответил Майк, садясь и свешивая с кровати босые ноги.
Пока он был пьян, его переодели в тонкую сорочку. Интересно, кто, ведь Ирей остался в столице. Что и к лучшему — хариб потом долго припоминал бы своему архану, как неподобающе тот выглядел прошлой ночью.
— Рэми, — приказал Занкл, — принеси гостю завтрак.
От слова «завтрак» к горлу подплыл горький ком, и, усмехнувшись еще раз, старшой сказал:
— Ничего, скоро пройдет.
Прошло действительно скоро. Будто почувствовав, что дознавателю лучше, Занкл раскрыл шторы, впуская яркий свет. Опять солнце. И жара, что тугим комом рванула сквозь раскрытые окна. А Занкл не переставал говорить. И к тому времени, как мальчишка-рожанин — как его там? Рэми — вернулся с подносом, успел рассказать о случившемся за ночь.
— Лиин будет жить? — Майк замер, так и не донеся до рта ложки с ароматным супом. — Как?
— Это ты у нас дознаватель, а не я, — ответил Занкл. — Виссавийцы весь замок перерыли, пытаясь найти неведомого целителя. Всполошились так, будто сами у грани стояли, а не нашли. И не найдут, — усмехнулся он еще раз, и от этой усмешки стало муторно. Что творится, ради богов, в этом замке? — А твой маг спит сном младенца. Говорят, еще пару суток проспит, так что придется тебе без него справляться. И думать, как ты все Арману объяснять будешь.
Майк уже не думал об Армане, как раз с того момента, как узнал о чудесном выздоровлении Лиина. Дознаватель смотрел на силуэт Занкла на фоне окна и все больше понимал, что в этом замке творится что-то странное. Может, не совсем связанное с его расследованием, а, может, связанное очень сильно. Кто этот маг, вылечивший Лиина? Почему помог? Почему Занкл его защищает? И на чьей, собственно, стороне этот самый Занкл? Армана? Вопросов слишком много, а ответов все меньше.
— Хвала богам за это чудо, — задумчиво протянул Майк, принимаясь за еду.
— Хвала… богам, — ответил Занкл, и его слова насторожили еще больше.
Впрочем, если бы старшой всерьез хотел навредить Майку, то давно нашел бы способ как. Приказал бы придушить во сне, подсыпать яду, столкнуть с лестницы, мало ли? Но не попытался же, и Майк чувствовал, знал — вряд ли попытается. Что не мешает искать неведомого целителя.
Не чувствуя вкуса, дознаватель впихнул в себя завтрак, наскоро оделся и выбежал в коридоры замка. Он бы, верно, заблудился, но подоспевший Рэми, ничего не спрашивая, показал дорогу. Само петляние по коридорам Майк помнил плохо. Как и богатое убранство замка. Кого это интересует? Лестница, еще один темный закоулок, узкий коридор, зала, затаившаяся в отражении зеркал. И еще коридор, и небольшая уютная спальня. Золотившийся через шторы солнечный свет и бледное лицо Лиина в полумраке.
Хорошо его устроили. Может, не хуже, чем самого дознавателя, что насторожило еще больше. К чему такая забота? Даже Арман так о Лиине не заботился. Впрочем, Арман не баловал ни себя, ни других.
Но разве это важно?
Маг ведь действительно спал. Светлые волосы его рассыпались по подушке, губы приоткрылись, лицо нахмурилось. Но просто спал же! И облегчение отхлынуло от груди горячей волной, а ноги на миг перестали держать. Только теперь Майк понял, как сильно боялся. И этой смерти, и гнева Армана, и своего бессилия.