Никогда не подводившее чутье говорило, что перед Майком нечто более важное. И что в этих выразительных глазах рожанина прячется загадка, которую неплохо бы разгрызть... Мага бы сюда, да посильнее. И допрос бы устроить с пристрастием. Но чутье говорило, что Занкл не позволит. Да и жаль вредить столь занятному заклинателю. Сойдет с ума мальчишка, не выдержит, что тогда?
А чуть позднее в кабинете хозяина замка кружились пылинки, плескался по тщательно протертой столешнице солнечный свет, темнил янтарные перья в крыльях статуэтки богини удачи. Майк сидел за столом, вертел в пальцах статуэтку и задавал заклинателю вопросы. Один за другим. И Рэми отвечал спокойно, четко, будто и не боялся совсем.
Но боялся — Майк чувствовал.
Только не допроса ведь боялся. И не вины своей, так чего?
— Простая рожанка, говоришь, — задумался Майк, поднимаясь из-за стола.
Еще одна загадка. Рожанка... Майк задумчиво провел кончиками пальцев по корешкам книг, выбрал толстый томик, открыл его на середине и полоснул невидящим взглядом по исписанным страницам. Рожане не бывают магами. А жрецы Шерена всегда жертвами выбирали…
— Она все время тут жила? — тихо спросил Майк, поставив книгу на место.
— Нет, мой архан, — ответил Рэми, все так же четко и все так же спокойно. Значит, не допроса боится, а чего? — приехала в деревню с родителями на моей памяти, лет десять назад.
Надо же, слуга считать умеет? А что еще?
— И проверяли ее тут? — собственный голос сипел, мысли цеплялись за что-то важное и вновь плелись в непонятном хаосе. А за окном радостно ярился ливень.
— Да, дознаватель, — ответил за рожанина Закнл. — Их проверил местный архан, я смотрел татуировки.
Майк толкнул рожанина в сторону письменного стола, поставил пред ним чернильницу, вытащил из толстой пачки лист с гербом Армана, приказал:
— Напиши-ка мне, друг мой, приказ привести сюда архана, проводившего инициацию.
И слуга, не заметив подвоха, начал писать. А Майк смотрел, как простой рожанин выводит красивым почерком строки, и все гадал... Зачем? Зачем было мальчишку обучать? И говорит ведь Рэми правильно, по-книжному, и держится гордо, и пишет вот... без единой ошибки. Простой рожанин? Заклинатель? Не смешите!
— Красиво пишешь, — сказал он. — И сколько книг ты прочитал в этой библиотеке?
— Все, — удивленно ответил Рэми раньше, чем Занкл успел его остановить.
А Майк жестом приказал дозорному замолчать и, склонившись над рожанином, спросил:
— И как многое из них понял?
— А там можно что-то не понимать? — с таким искренним изумлением ответил Рэми, отчего Майк с трудом сдержал горькую улыбку.
Большая часть школяров со столичной школы взвыла бы в ответ на подобный вопрос, ведь Майк видел эти книги, легкими и приятными они не были. А этот рожанин будто и не понимал, о чем его спрашивают.
А вот Занкл явно понимал. Только почему-то уже не беспокоился, улыбался. И от этой улыбки Майку стало не по себе.
Ничего, старшой. Игра еще не закончена.
— Останешься со мной, Рэми, — приказал дознаватель, вновь усевшись на освобожденное рожанином место. — У меня нет сейчас охраны и хариба, а ты так хорошо подходишь для обеих этих ролей.
— Мой архан, — вяло пытался возразить дозорный, — мои люди с удовольствием войдут в твою свиту, а мой хариб…
— Твои люди слишком заметны, и я не люблю чужих слуг, — спокойно ответил Майк. — Заклинатель же, насколько я знаю, не должен слушать никого да и свой среди рожан. С ним затеряться легче. И зверье его защитит, и меня заодно, не так ли, Рэми?
— Как скажешь, дознаватель, — поклонился Майку слуга, и в глазах его впервые промелькнул страх.
Чего ты боишься на самом деле? Не допроса? Не вопросов о жертве? Так чего? И почему тебя так тщательно прячут от виссавийцев? Да и ото всех прячут. Неужели?..
Майк махнул головой, отгоняя глупую мысль, жестом отпустил дозорного и сел за просмотр бумаг, искоса поглядывая на рожанина. А его загадка на ножках села на пятки, опустила голову, сложив на груди руки. Ждет новых приказов? Значит, подождет.
***
За окном гроза хлестала ветви яблонь. Стекала по стеклу вода, и проникающий в кабинет свет мрачными тенями ходил по стенам. Приезжий дознаватель склонился над бумагами, тонкие пальцы его, унизанные перстнями, перебирали один лист за другим, в светлых глазах клубилась задумчивость. И весь мир для него, казалось, исчез.