И вдруг успокоился в один миг, вновь обернулся, и посмотрел на этот раз прямо в глаза. Будто душу хотел вырвать взглядом. Но магию не использовал, не мог использовать, вспомнил недавний разговор Рэми. И обрадовался страшно, ведь без дара архан был слеп.
Майк же схватил Рэми за запястье, прошептал заветные слова, активизировав татуировки, и внезапная боль на миг лишила сил. В глазах потемнело, а когда Рэми очнулся, Майк вновь стоял у самых перил, наблюдая, как выводок утят что-то ищет в набившемся между камней мусоре.
— Его теперь казнят? — тихо спросил Рэми. — Из-за вас казнят?
— Почему сразу из-за меня? Он сам пытался меня убить.
— Но вы его…
— …спровоцировал? — продолжил за Рэми Майк. — У меня не было выхода. Я не могу использовать магии — все отдал в переходе, мой личный маг валяется в беспамятстве, а маг дозора как раз укатил к больной матери. Так что мне было делать? Что делать, чтобы…
— …найти убийцу?
Майк вновь обернулся и заглянул пытливо в глаза. От этого взгляда стало муторно, поднялся в горлу горький комок страха, а солнечный свет показался вдруг безумно ярким. Обнажающим перед дознавателем глубины проклятой души.
— А ты знаешь, кто убийца?
Рэми сглотнул новый комок страха. Он хотел бы сказать, что не знает, честно сказать, но что-то в глубине души смеялось и возражало. Крякнула где-то рядом утка, взъерошил на затылке волосы ветер, и Рэми вдруг понял, что постыдно взмок от пота. И что ему почему-то больно и стыдно… только почему? Ведь он-то точно не убивал…
— Так знаешь или нет? — повторил вопрос Майк.
— Я… — начал было Рэми и осекся, увидев за спиной Майка, у самого моста, родителей Эли.
***
Рэми никогда их не любил… чувствовал в них что-то лживое. Был в их доме всего раз холодным зимним вечером, и поразился: дом будто умирал, долго и безнадежно. И ни мышиного писка внутри, ни кошачьего мяуканья, ни мычания коровы в пустом хлеву — не было ничего, лишь зловещая, давившая изнутри тишина… будто заклинатель вмиг оглох, будто все в этом мире вымерли, и остались на земле только четверо: смеющаяся, ничего не замечающая Эли и ее родители — Конрад и Дана… такие же смеющиеся, молодые, такие приветливые и ласковые. И такие пугающие.
И лишь когда он вырвался из проклятого дома, жизнь подхватила веселой вьюгой, уколола в щеки морозом, взорвалась на губах бесшумным смехом. Только тогда он смог дышать. Жить. Наслаждаться жизнью.
И больше никогда не приходил к ним домой, как ни умоляла его Эли.
И избегал как мог ее родителей. Не видел их уже много зим, потому и удивился: они ведь не изменились совсем. И будто не похоронили недавно горячо любимую дочь: лучились какой-то странной добротой, от которой у Рэми сразу же заныло под ложечкой.
А ведь их дочь была не такая. Искренняя. Веселая и задорная. И когда смеялась, смех ее рассыпался колокольчиками, а когда улыбалась — в глазах светились искорки. Улыбалась она почти всегда. Искренне, радостно. И лишь когда на Рэми смотрела, искорки в ее глазах таяли, а сами глаза темнели почти до черноты, топили в глубоком омуте.
Салий тоже видел тот омут? Тоже в нем тонул? Тоже чувствовал ту странную, тягучую тяжесть в груди, когда она подходила слишком близко? И когда волосы ее касались щек, а дыхание опаляло шею?
Обнимал ее ночами?
Рэми не верил. Не пять лет назад, когда она была невинной девчушкой. Когда даже подумать о ней нельзя было вот так...
А ее родители? Знали небось... Знали и отдали?
Рэми сжал кулаки, рванул к Дане и Конраду, чтобы спросить, и застыл, когда привычная доброта в глазах Конрада растворилась чернотой. И раньше, чем сам успел подумать, что делает, развернулся, закричал:
— Берегись! — и столкнул с моста дознавателя, упал вместе с ним в реку.
Удар о камни на миг оглушил, блестящим веером разлетелись вокруг брызги. И путаясь ногами в водорослях, Рэми выпрямился и заставил выпрямиться кашляющего Майка.
Река доходила им до пояса. Быстрое течение несло из тени холод, а над ними чернел, плавился ажурный мост, и вода за мостом казалась была пропитана сажей.
— Ну и зачем? Было бы легче... — засмеялись с берега.
Легче, для кого? Рэми смотрел, как все так же наливаются чернотой глаза Конрада, как Дана открывает в безумной улыбке острые зубы, и понимал, что волки ему теперь не помогут. Никто не поможет. И море магии, будто отозвавшись, взлетело острыми волнами и долбануло изнутри, требуя пустить наружу.