— ...и сдаст его Миру, — горько усмехнулся Рэми.
Нельзя выдавать Жерла телохранителям. Кадм не пощадит, никто из них не пощадит, даже Арман, Рэми это хорошо знал.
— О как, — быстро уловил суть брат. — Значит, есть зачем выдавать. Но не бледней так, брат. Принц это принц, ты — это ты. Он для меня важен, но ты гораздо важнее. Ни я, ни Нар никогда не скажем принцу об этой встрече. Никогда тебя не предадим. Или ты мне не доверяешь?
Повисло тяжелое молчание. Рэми отвернулся к окну, слыша, как шумит ветер в перьях зависшего высоко в небе пегаса. Арис ждет. Жерл ждет. И Ар ждет. Кто важнее?
Рэми выбрал. Приказал ожидавшему пегасу улетать, посмотрел в глаза брату, улыбнулся, и тихо ответил:
— Доверяю! Конечно, я тебе доверяю. Поговорим...
И уже тогда знал, что проиграл. И от этого знания было больно.
И тот же миг в щит что-то ударило, и Рэми полетел на пол вместе со стулом.
— Рэми! — выкрикнул брат раньше, чем его накрыло чужой силой.
— Моя архана, — остановила ее Лили у самой двери, — в покоях кто-то есть! Мне позвать охрану?
— Это всего лишь служанка, — ответила Аланна, проходя в спальню и кидая перчатки на туалетный столик. Мед… Арман ее покои называл медовыми. Теплые тона, стены, казалось, пронизанные золотом: цвета рассветного рода, к которому, как оказывается, Аланна не имела никакого отношения.
— Чего ты хочешь? — устало спросила она. Ведь служанка явно что-то хотела: склонилась в глубоком поклоне, ждала, пока ей позволят говорить.
— Могу ли я… наедине.
Аланна сделала Лили знак выйти и устало пожала плечами:
— Только быстро. Сил нет…
Прием у повелителя затянулся. Гости, гости, еще раз гости, пустые разговоры, смех молодых архан, от которого звенело в ушах. Она тоже такой была? Пустой… может и была, а теперь мечтала только об одном… увидеть Рэми…
И в тот же миг забыла обо всем на свете… услышав всего три страшных слова:
— Я твоя мать.
14. Кадм. Память
Бог дал нам память,
чтобы у нас всегда были розы в декабре.
Джеймс Мэтью Барри
Алкадий не сильно-то жаловал казармы. Мужланы. Здесь ценили больше силу, чем ум, и через тонкие деревянные стены было слышно, как в общей зале дозорные перекидываются в картишки. И пьют, как водится. И даже здесь воняло хмельным. Свиньи. Они все всего лишь свиньи. И живут они как свиньи. Даже их старшой: тесная каморка, где ничего лишнего. Простой сундук под окном, узкая кровать, письменный стол... и вонь застарелого пота и разлитого вина... свинарник.
— Ранее ты был справедлив, — выдохнул за спиной брат. — И не убивал зря.
— Ранее я не ненавидел так сильно.
— За что ненавидишь? Он тебе ничего не сделал. А ты жертвуешь пологом, чтобы его достать, а теперь... хочешь пожертвовать и мной? Это я тебя выхаживал после твоего ранения, или ты забыл, брат?
Алкадий ничего не забыл... но сжиравшая изнутри ненависть была сильнее, а наемники любимца Виссавии не могли достать так долго... мучительно долго!
— Он придет к тебе, — прошептал Алкадий. — И больше отсюда не выйдет. Никогда. Этот огонь сожрет все.
Даже его боль. И тогда... тогда уже будет некому и незачем мстить. И можно будет жить...
Кадм дернул плечами и резко выпрямился в седле: проклятие, выезд оказался скучным до жути. Рэми даже не возмутился его присутствием в свите, а вскоре, видимо, и вовсе о нем забыл, погрузившись в только ему ведомые мысли. Да и щиты на нем были поставлены на славу: не заглянуть. Быстро учится, стервец! И напасть на них за всю их поездку не пытались. Какая жалость, даже подраться не с кем.
Снег нагло лез под плащ, а народу на улицах было много. Все куда-то спешили, суетились, промелькнуло в толпе несколько хорошеньких мордашек, кутающихся в шерстяные платки. В другое время Кадм, пожалуй, парочку бы пригрел, но сейчас… сейчас надо было наблюдать за мальчишкой.
А мальчишка держится хорошо: спину вон выпрямил, взгляд уверенный, острый, только пальцы в повод цепляются чуть больше, чем необходимо, да меж бровей пролегла едва заметная морщинка. Истинный архан, притворяется на славу, хотя на душе, наверняка, очередная буря.