Но было тут что-то, что настораживало… Аланна не знала, как держаться с этой женщиной, не знала, что ей сказать, что сделать? Дать золота? Но хочет ли она только золота? Спросить? О многом спросить… что она делала все это время, почему оказалась вдруг тут, в этом простом платье служанки, со спрятанными за широкими браслетами синими татуировками.
— Садись, садись, — засуетилась мать, достала из печи котелок, в котором томились свежие пирожки, налила в чашу недавно сваренного земляничного чая.
— Пей, пей, доченька…
— Я сюда не есть пришла, — сказала Аланна, стараясь, чтобы ее голос не звучал резко. Она смотрела в эти выцветшие глаза, в красивые еще черты уже тронутого морщинами лица, в золотистые волосы, перевязанные лентой, и ловила себя на мысли, что да… видит сходство. Но… не чувствует близости.
Она помнила свою мать, которая теперь оказалась приемной. Помнила ее теплый взгляд, ее волосы цвета спелой пшеницы. Помнила, какими мягкими были эти волосы, какими крепкими были ее объятия, и какими нежными — слова… помнила и не могла поверить, что та женщина не была его матерью, а та, что стояла перед ней… холодная, далекая, чужая — да.
Впрочем, стоило ли с ней разговаривать? Астэл… брат? Испуг в его глазах. Нечаянно услышанные слова телохранителя:
— Мы заставили забыть мальчика о многом. И будет лучше если ты не будешь снимать заслоны с его памяти. Этот ребенок видел грязи больше, чем кто-то из нас, и даже твой дар целителя, Рэми, тут не поможет. Если только позднее, когда он оттает и научится доверять людям.
— Почему ты оставила его? — тихо спросила Аланна, вглядываясь в плавающие в чаше земляничные листья.
— Кого?
— Астэла. Почему ты ушла и оставила его в доме призрения… это же…
— У меня не было выбора, — тихо ответила женщина. — Из дома призрения забрали только меня… забрал человек, которого лучше было не злить… так Астэл хотя бы жил… я убежала на следующий день, нашла работу, думала, что его выкуплю, но… опоздала… может, это и к лучшему…
— Может, — устало подтвердила Аланна, слабея от дурного предчувствия.
Лучше? Каждый день в том ужасе свел бы с ума кого угодно… это ребенок, ради богов, дитя… когда-то невинное и спокойное, дитя, чью душу теперь загадили грязью.
— Отдадите мне сына? — спросила женщина.
Сына? Аланна подняла на нее взгляд, всмотрелась в бесцветные глаза, и не уловила там ни боли, ни сожаления, ни понимания, что произошло с Астэлом. Сына… Она вспомнила тихую просьбу Рэми быть с мальчиком помягче, приказ слугам не тревожить его лишний раз, вспомнила, как Астэл бегал за ее любимым, как заглядывал ему в глаза, пытаясь поймать ответный ласковый взгляд, как ластился, подобно игривому котенку… И Рэми слегка горько улыбался мальчонке, а Астэл расцветал от этой улыбки, заливался счастливым смехом, и бегал за Рэми надоедливым хвостиком.
И как Астэл дрожал в ее объятиях при одном только виде матери.
— Нет, — ответила Аланна. — Там ему хорошо.
А мать будто и не расстроилась совсем, даже напротив, в глазах ее промелькнуло противное облегчение. И Аланна поняла, что пришла сюда зря. Если она не любила даже сына, которого растила, что можно говорить о дочери, которой она никогда не знала?
— Пожалуй, я пойду, — сказала вдруг Аланна, понимая в один миг, что не хочет уже ничего знать. Ни о причинах, ни о сидевшей напротив женщине.
— Думаю, что нет, — ответила та, и голова вдруг закружилась. Аланна вновь опустилась на скамью и поплыла на волнах внезапного беспамятства. И, наверное, упала бы, если бы ее не подхватили показавшиеся даже заботливыми руки.
— Хоть что-то ты сделала правильно, — сказал Алкадий, подхватывая Аланну на руки и укладывая ее на скамье. — Ты настолько тупа, что даже собственной дочери не можешь внушить и капли доверия. Пришла к ней при сыне… после того, что с ним сделала? Дура набитая!
— Я не знала, что Астэл будет там! — начала оправдываться женщина, но Алкадий ее лишь раздраженно прервал:
— Твои дети, твои хлопоты. Для меня главное, что Рэми сюда придет, куда же он денется… А после того, как он сдохнет, можешь делать что угодно, мне уже неинтересно.
19. Идэлан. Разговор
Любая страсть толкает на ошибки,
но на самые глупые толкает любовь.
Франсуа Ларошфуко