— Нет, — голос мага предательски дрожал, но сдаваться Лиин не спешил: когда Рэми сел на плащ и начал стягивать сапоги, рожанин, прикусив губу, бросился к нему, упал в снег на колени и принялся расстегивать сложные застежки:
— Мой архан, — едва слышно выдавил он, — я верю, вы... ты знаешь, что делаешь.
— Очень на то надеюсь, — усмехнулся Рэми, снимая штаны и обнаженный вставая на плаще.
Странно это. Мороз, а кожа холода не чует. Впитывает лунный свет, дышит им, черпает из него тепло... и поднимается внутри волна желания, сладостная, яркая...
— Мой архан, — шепчет где-то рядом Лиин, а Рэми падает на колени, чувствуя, как стягивает судорогой мышцы, как собственное тело становится мягким, податливым, похожим на кусок глины, как серебристые пальцы лунной богини мнут, меняя, ломая кости… и как радуется, ревет от восторга где-то внутри зверь…
Вот он чем говорил Арман. Вот что пытался объяснить… то буйство восторга, запахов, звуков, то нетерпение в крови, и оживший вдруг, ставший еще более родным лес.
— Рэми! — в ужасе выкрикнул Лиин.
Рэми вздрогнул и уже хотел попросить Лиина не кричать, но из горла выдавилось лишь раскатистое рычание. И Лиин, широко раскрыв глаза, медленно попятился, неловко поскользнулся, и, смешно взмахнув руками, упал на спину. Глупый человечишка. Что же ты так боишься-то? От твоего страха зверь внутри складывает уши и недовольно порыкивает… а сейчас надо не о Лиине беспокоиться, не о его ужасе, об уносящимся в ночную тишину оборотне…
Но и оставить хариба вот так Рэми не смог. Одним прыжком оказался над распластанным на снегу Лиином, ткнул носом в плечо, зарычал еще раз, ласково, просительно...
Ты же мой маг, так почему боишься?
Разлился над лесом надрывный тоскливый вой, и Рэми поднял голову, вглядываясь в зовущее, ожившее звуками и скрипами болото. Он жадно вдыхал и не мог надышаться новыми, острыми и будоражащими запахами: горьковатым — мокрой от снега коры, грибным — гниющих осколков деревьев, талого снега — от плаща человека, запах мокрых от пота волос Лиина, смешивающийся с новым запахом — собственным. Запах влажной шерсти. Незнакомый и в то же время… странно родной.
Человек же бояться внезапно перестал. Льющийся от него страх сменился вдруг удивлением, может, даже восхищением. Рэми оторвал взгляд от болота и перевел его на Лиина. Маг улыбался. Сначала только губами, потом начал губам вторить темный, вновь безоговорочно любящий взгляд, и узкая ладонь хариба осторожно коснулась морды Рэми, скользнула вверх, погладила за ушами, упрямо вплетая пальцы в пушистую шесть на холке. Приятно. И в то же время… Что он себе позволяет?
Рэми утробно зарычал, но Лиина это почему-то не испугало.
— Это ты, мой архан? — восхищенно прошептал маг. — Ты… вижу, что ты. Красивый… зверюга, зверюга моя…
И Рэми чуть не замурлыкал, когда ему почесали за ухом, но спохватился и вовремя вспомнил, что говорить можно и иначе: «Не зарывайся, Лиин, — мысленно огрел он хариба, — я тебе не собачка. Не надо меня гладить. Ты что творишь?»
«Прости, — Лиин легко перешел на внутренний диалог. — Но никогда до сих пор я не видел снежного барса. А они, оказывается, красивы. Даже красивее, чем те статуи в спальне ва… твоего брата.»
«Барс, тотем рода отца. Надо было раньше догадаться, — Рэми мягко, стараясь не помять неожиданно хрупкого человека, отпрыгнул в сторону. — Сиди здесь, сторожи вещи. И будь внимателен — этот лес опасен. Будь добр и доживи до моего возвращения».
«Это приказ?»
«Пусть будет приказ».
«Слушаюсь, мой архан».
Рэми порядком устал от этих «да, архан», «слушаюсь, архан», и сам не мог понять, почему терпит прилипчивого мага-рожанина. Почему тащит за собой туда, куда даже брата тащить не захотел? Как Арман тащит везде этого ненавистно, прилипчивого Нара...
Рэми вздрогнул. В последний раз посмотрев на застывшего Лиина, он прыгнул на нанесенный ветром сугроб и понесся укутанному синими тенями лесу.
И захотелось вдруг, страшно захотелось, окунуть нос в только выпавший снег, поймать спящую норе мышь, вгрызться зубами в теплое тельце, наслаждаясь вкусом горячей, свежей крови... Но пришлось послушаться недремавшего внутри разума человека, остановиться на дороге, задрать морду к звездному небу и зареветь. Чтобы услышал, чтобы пришел…
И Рэми вновь застыл, пустив по лесу волну. Забилась в нору встревоженная лиса, и Рэми чувствовал ее голод, который все же приглушал животный, неприкрытый ничем ужас. Застыла в ветвях ели шустрая белка, с мягким шорохом уронила сосна снежную шапку.