— Через луну вернемся, — кинул смотритель, закрывая дверь.
Я не знаю, сколько времени я просидел в темноте. Достаточно, чтобы одуреть от голода, еще больше, от жажды. Достаточно, чтобы даже звук открывающейся двери стал казаться мне невыносимо громким.
Я возненавидел свет. Возненавидел звуки. Возненавидел спускающегося по ступеням человека, — сытого, довольного, пахнущего чистотой. Но больше всего ненавидел я смотрителя.
— Полно, архан, — сказал он. — Гадина она и есть гадина. Человеком не станет.
Тут незнакомец ударил. Не меня, смотрителя. И мне сразу же стало хорошо, как никогда раньше...
А незнакомец сел рядом и мягко сказал:
— Лен, Лен, глупый зверек. Глупый мой братишка. Уже никого не узнаешь, даже меня... Я заберу тебя домой.
И тогда я потерял сознание.
Жерл сдержал слово, забрал меня из дома забвения. Седмицу провалялся я в горячке, седмицу сидел рядом со мной брат, поил, кормил, обмывал, менял повязки.
Когда я очнулся, он был рядом. И далеко. Уставший, постаревший, с потухшими, безжизненными глазами, он казался чужим. И в то же время родным. Единственным... кто у меня остался...
И я плакал. Плакал горько, надрывно, плакал в подушку, не в силах посмотреть на брата, выплакивал боль, стыд... воспоминания. А Жерл, пока я плакал, молча сидел на краю кровати и теребил в ладонях какие-то листы.
— Завтра ты уедешь, — сказал он, подавая мне бумаги. — Вот акт владения поместьем. Ты уедешь и никогда не вернешься в столицу...
— Прогоняешь? Как и отец?
— Может, просто позволяю жить? — задумчиво спросил Жерл, погладив меня по щеке. — Может, просто даю тебе шанс... избавиться от проклятой крови.
— За что? — выдохнул я. — За кровь оборотня?
— Может, она не самое плохое, что в тебе может быть, — ответил брат, вставая с кровати. — Может, есть в этом мире и нечто худшее. Завтра на рассвете за тобой придут. И ты уедешь. Я так решил.
Тогда я был слишком глуп... и многого не понимал. Рассматривая бумаги в ладони, я растирал бегущие по щекам слезы, а потом бросил листы на пол и вскочил с кровати. Но не рассчитал: отказались держать ослабевшие ноги. Я оперся рукой о столик и опрокинул стоявший на нем светильник. Светильник разбился, на мгновение вспыхнув ярче, и вдруг погас.
Стало темно. Я беспомощно повалился на колени. И увидел лучик... тоненький серебристый лучик, что продирался через щель в портьерах, падал мне на ладонь, и поднимал в душе знакомую волну... И я испугался так сильно, как редко боялся в своей жизни. Только вот страх ушел, а зверь, зверь остался.
Тогда я превратился во второй раз, и был настолько слаб, что даже на удивление сил не хватало. Скуля и плача, я пополз к двери. Створка поддалась не сразу, в нос ударил запах пыли: там, где раньше было всегда чисто и аккуратно, оказалось заброшено и ненормально тихо.
С трудом поднявшись на лапы, то и дело опираясь плечом о стены, о мебель, я побрел по коридору. И слышал, как скреблись под полом обнаглевшие мыши, как тихо кто-то постанывал, там, внизу, в подвале...
Прополз мимо домашнего алтаря, где раньше всегда светились лампады, а сегодня было темно и пусто. Даже статуя богини в человеческий рост, с которой мама собственноручно каждое утро стирала пыль, теперь лежала в углу лицом вниз, а рядом валялся отколовшийся кусок руки... Тонкие мраморные пальцы, к которым мать бывало прикладывалась губами, прося для нашей семьи благословения. Не услышали ее боги.
Страшно мне стало. Душно, когда я понял — в людном когда-то доме были только я, брат и доносившиеся из подвала стоны... и еще запах… бьющий в ноздри запах скомканной, исходящей соком травы.
Я не знаю, почему не вернулся в свою комнату. Почему упрямо брел по пыли, преодолевая слабость, почему хотел помочь стонавшему внизу... Сквозь туман помню, как сполз по ступенькам, сорвался и покатился вниз, застыл, пузом распластавшись на земляном полу и все смотрел и смотрел на брата... Не верил. Не осмеливался поверить.
Жерл стоял ко мне спиной. Как и мне, ему не требовалось света. Как и я, он уже давно не был человеком. Только вот я еще что-то чувствовал, а он — нет.
Он стоял над распростертым у его ног телом. Над окровавленным куском мяса, окутанным толстой, с мизинец, веревкой. И лишь приглядевшись пристальнее, понял я, что это не веревка, нечто живое.
А человек на полу был жив. Повернул ко мне окровавленное лицо с выпученными глазами и с огромным трудом я узнал собственного отца...