— Жалеешь его? — спросил Жерл, даже не обернувшись. — После всего, что он тебе сделал, ты смеешь его жалеть? Я... я — уже не в силах...
И я вновь потерял сознание...
Очнулся я в нашей спальне, уже человеком, когда уже посерело за окном перед рассветом небо. Брат убрал от моего носа смоченный в соке эрнелы платок, подождал, пока я окончательно приду в себя и спросил:
— Ну и? Теперь ты не думаешь, что именно ты — позор нашего рода? Теперь знаешь, кто тут настоящее чудовище?
— Убей его! — взмолился я, хватая Жерла за руку. — Убей его, не мучай! Убей...
— Не могу... — ответил брат. — Лоза Шерена мне не даст...
И тут до меня дошло то, что должно было дойти уже давно — я оставил в этом доме слабого мага, а вернулся к человеку, от которого буквально лилась сила. Высшему магу. Но такая сила дается либо от рождения, либо за страшную цену…»
«Жерл не был сильным магом, — удивился Рэми. — Я бы почувствовал...»
«Не был. Но на некоторое время стал. Выслушай меня Рэми.
— Я расскажу тебе сказку, — сказал вдруг Жерл. — Хочешь послушать сказку?»
«Сказка о лозе Шерена, — выдохнул Рэми. — И тебе он ее рассказывал? Но зачем, не понимаю…»
«Если не понимаешь, но ничего он тебе не рассказывал. Лишь про бедное растеньице, не так ли? И про то, как оно удушило своего друга? — усмехнулся оборотень после недолгого молчания. Рэми кивнул. — Ну да, остальное Жерл тебе рассказать не решился. Это... гм... не очень приятная история. Да и на сказку продолжение не сильно-то похоже.
Но в ту ночь я узнал столько же, сколько и ты. И очень удивился, что мой серьезный, достаточно строгий брат рассказывает сказки, раньше за ним такого не водилось. Теперь же я его и вовсе не узнавал. Даже, сказать по правде, побаивался.
— Дай мне очнуться от болезни, — взмолился я. — Дай остаться еще ненадолго...
— Обещай не спускаться в подвал, — немного помолчав, ответил Жерл.
И я обещал.
Подняться с постели я смог только на следующее утро. И, хоть и тянуло меня в проклятый подвал, ослушаться брата я не посмел. Просто бродил по знакомому до боли дому и удивлялся — почему больше не трогали душу ни книги, что читала мне на ночь мать, ни тяжелые, до самого пола зеленые портьеры, за которыми я когда-то любил прятаться, ни сохранившееся в тайнике под половицей сокровище — маленькая монетка, которую хотел я при случае пожертвовать богу судьбы. Хотел попросить милости для своей семьи, да не успел.
В тот вечер я поднял статую богини, поставил ее на пьедестал, зажег лампады у ее ног, с почтением отер статую от пыли и долго стоял на коленях, моля богов только об одном — о спасении души заблудшего брата.
Когда ко мне подошел Жерл, я не заметил. А он сел рядом на пол и прошептал:
— Знаю, что ты меня не поймешь. Знаю. Ты слишком мал, чтобы такое понять.
— А для дом забвения — нет? — горько усмехнулся я. — Когда мама умерла... я думал, что засну рядом. И больше не проснусь. Взять, заснуть и не проснуться, как просто. И все ж так просто не было.
— Все очень просто. Это люди усложняют, — ответил Жерл. — Я тоже усложняю... Год прошел, как отец отправил тебя в дом забвения. В первые дни я просто не верил. Знаешь, хотел извиниться перед тобой — за то, что испугался, что не защитил, позволил обидеть. Ходил к отцу, умолял, упрашивал тебя вернуть. А он все повторял — отослал их в деревню, все хорошо, зачем ты беспокоишься?
«Просто их ненавижу, — шептал он. — Видеть не могу этого щенка... И сучку эту не могу... понимаешь?»
Я не понимал. Для меня ты оставался братом, а «сучка» любящей мачехой, что мне заменила мать. И было больно, паршиво... но ты жив, с тобой все в порядке, так чего уж беспокоится... я и не беспокоился.
А отец пил все больше. Уходили один за другим, не получая оплаты, слуги, и постепенно в доме остались только мы с отцом, да старый, немощный старик-привратник. Идти ему было некуда, понимаешь? Да и мне — некуда. У меня был только отец. Потому я упрямо старался оттянуть его от бутылки, пока однажды вечером не услышал: «Сдохла сучка в доме забвения. Так ей, твари, и надо!»
Вот в этот миг я как сын и умер. Устыдился такого отца, да настолько, что даже кровь в собственных жилах показалась мне отравленной, сам себе я показался отравленным. И только тогда я понял, что о некоторых вещах лучше не знать — так легче.
Знаю, что это подло. Знаю, что низко. Знаю, что недостойно архана. Но в тот миг я умирал не столько от стыда, гораздо больше — от бессилия. Знал я правду, но что я мог сделать? Я, мальчишка, у которого в этой жизни и не осталось-то никого? Пойти к главе рода... ты же знаешь нашего главу рода. Знаешь, что бы он сказал...