Кожа моя покрылась мурашками, стало вдруг нестерпимо холодно. И в то же время безумно жарко. От беспомощного стыда жарко.
— Чего боишься, малыш? — иронично спросил он, опрокидывая меня на кровать и переворачивая на живот.
Я попытался взвыть. Но то, что должно было быть воем, оказалось лишь мычанием. И когда пальцы незнакомца коснулись изгиба спины, нащупывая линию позвоночника, он продолжил:
— И увидел Шерен лозу. И понравилась она ему. «Хочешь жить? — спросил демон. — Знаю, что хочешь».
Он встал с кровати. Что-то щелкнуло, разнесся по комнате одурманивающий запах полыни, вновь скрипнула кровать, и холодная ладонь коснулась шеи, где заканчивалась линия волос, втирая в кожу что-то вначале холодное, а потом обжигающе горячее...
— «Моя жизнь коротка, мой господин, — ответила лоза. — Зачем мне жить? Помоги моим детям. Их всего двенадцать... они слабы и хрупки, а лес так жесток...»
Руки незнакомца скользнули вниз, осторожно размазывая мазь по лопаткам. Движения чужих пальцев были мягкими, успокаивающими, а мазь уже не обжигала, приятно грела, и пахла тяжело, сладко, а мне нестерпимо захотелось спать.
— Шерен засмеялся, и в конце дня унес он из леса в своих ладонях двенадцать хрупких ростков. «Дам вам жизнь, — сказал демон. — Но вы... вы должны давать мне силу».
Что-то острое, беспощадное, ворвалось в основание шеи, начало быстро обвиваться вокруг позвоночника, разрывая мышцы, и я вновь замычал, на этот раз от невыносимой боли... кричать я не мог. Кто бы мне позволил?
Когда я очнулся, в комнате царил полумрак, разгоняемый неясным светом небольшой лампады. Запах мази уже почти выветрился или стал привычно-неощутимым, я не знаю. Я все так же лежал на животе, тело мое было прикрыто колючим одеялом, а позвоночник тянуло болью.
Мой мучитель мыл руки в тазу, тщательно намыливая ладони маленьким кусочком мыла, потом вытер их о висящее на спинке простого стула грязноватое полотенце и повернулся ко мне.
— Очнулся? — спросил он. — Это хорошо...
— Что ты со мной сделал?
В тот миг я почему-то радовался возможности говорить.
— Ты мне понравился, мальчик. Не хотел стать неприкасаемым? Получить славу, золото, уважение — все получишь. После сегодняшней ночи ты можешь все.
— А что потребуешь взамен? — усмехнулся я.
— Я? — удивился он. — Я ничего не потребую. Она потребует. И будь внимателен. Береги ее. Она очень больно мстит... Носитель. Теперь ты стал всего лишь ее носителем, ничем более...
Сказал и вышел...
Прошло некоторое время, прежде чем я осмелился пошевелиться. И тотчас прожгло спину болью и показалось, что вокруг позвоночника обвилось что-то чужое, но мягкое, нежное и ласковое...
И, несмотря на тягучую боль, мне было хорошо, как никогда раньше, и казалось, что по венам моим действительно текла сила. Да вот только тогда я об этом даже не думал. Сила, она есть при рождении или ее нет, наделить ею нельзя… как же я тогда ошибался.
Я вернулся домой поздно. Нашел отца, спящего на полу в кабинете, а рядом — старика-привратника с черепом, раскроенным кувшином.
Знаешь, впервые я видел смерть так близко. Впервые прикасался к мертвому тему и удивился, что не почувствовал отвращения. Поднял старика на руки — легко, как пушинку — спустился в сад, положил его на пожухшую траву, взял в сарае лопату и закопал тело...
Без молитв жрецов, без лишних слов, я засыпал его землей, и вдруг понял — вместе с этим стариком умер и старый Жерл. А на место ему пришел кто-то другой. Кто-то, кто без отвращения смог стереть с пола в кабинете остатки мозгов, кто-то, кто смог собрать в доме все кувшины с вином и вылить их содержимое в давно уже не работающий, забившийся сором фонтан. А потом один за другим разбить кувшины о каменные ступени, засыпав их глиняными черепками.
А когда проснулся на закате, спустился вниз, то почти не удивился, увидев отца жадно, как собака, лакающего из фонтана зеленоватую, дурно пахнущую, но чуть разбавленную вином воду...
Я уже тогда видел правду, читал его мысли легко — как знаки на пергаменте — и ужасался. Отец не мог мне помочь. Он даже не помнил, кому отдал тебя с матерью. Просто поймал на улице первых попавшихся жрецов, сунул им в руки мешок с серебром и попросил избавить и от «сучки», и от «щенка». Они и избавили...
Не в силах сдержать тошноты, я вышел из дома, до рассвета без смысла шатался по городу, а когда вернулся, у ворот стояли двое из цеха наемников. Один молодой, из тех, у кого столько телесной силы, что ума уже и не надо. Второй — седой, тонкий, наверняка, более разумный...