— Чем могу служить? — спросил я, когда молодой устал стучать кулаком в двери, и выругался, призывая на наш дом гнев богов.
— А вы, собственно, кто? — спросил второй.
— Собственно — хозяин этого дома.
— Собственно — уже недолго.
— Вы пришли востребовать долг? — усмехнулся я. И тотчас, сам не знаю, почему, добавил:
— Не советовал бы.
— Вы меня остановите? — вышел вперед тот, что постарше, делая молодому едва видный знак.
Как таран бросился на меня наемник. А я даже не шелохнулся, мне было все равно. Умру на ступеньках своего дома? Все лучше, чем дом забвения...
Но тут случилось нечто странное: мне хватило одного движения веками, чтобы верзила упал... Не смотря на защиту очень сильных амулетов, он свалился в грязь, визжа и извиваясь от боли. Я хотел пройти мимо... и прошел бы, но остановил меня спокойный голос седого:
— Вижу, что вы сильны. Но вы не высший, я бы знал.
— Может, это мне не нужно?
— А, может, мы сейчас с другом уберемся и посоветуем клиенту сходить к жрецам? А потом, когда вас убьют (а убьют, это точно) вернемся... или...
— Или?
— Или мы сами заплатим клиенту, а вы отработаете небольшой долг.
— Или я вас убью.
— Не советовал бы.
— А потом исчезну, — добавил я. — Мне не нужен дом. Мне не нужен отец. И ваши друзья могут искать справедливости годами. А даже если и найдут... Повторюсь, мне все равно...
— Не спешите, архан, — продолжал маслить наемник. — Не бывает так, что совсем все равно. Чего-то же вы хотите? Скажите — чего. И мы сделаем. Избавим вас от неприятностей, взамен за некоторые услуги... которые, судя по всему, вам не будут стоить дорого...
— Вы найдете мою мачеху и брата, — отрезал я. — И я сделаю все, что вы хотите.
Седой склонился в поклоне и отошел от двери, пропуская меня в дом. А на следующий день, когда я стоял на коленях в нашем храмовом зале, когда я просил у домашней богини прощения за свою глупость, за свою слабость, за неспособность защитить собственную семью, в ворота постучали. Богиня молчала. В гневе и отчаянии я опрокинул статую и, сообразив, что наделал, замер.
Стук повторился, а вместе с ним вновь изменилась моя жизнь.
Другой, незаметный человечек с перстнем наемника, предложил мне наполнить убийственной магией небольшой амулет. Когда-то я потратил бы на это луны, а в тот день сделал работу мгновенно. Потом еще одну, и еще, и еще — я не считал. Человечек просто подавал мне амулеты, я бездумно заряжал их магией и не особо спрашивал зачем. У меня были другие заботы — я старался сдержаться и не убить отца.
Так и жили мы целую луну — он отдельно, я с молчаливым наемником — отдельно. Стараясь не встречаться, не разговаривать, не смотреть друг другу в глаза. Я, как правило, днем спал, а ночами выходил в город. Бродил по домам забвения, раздавал подаренное цехом наемников золото направо и налево... Но не мог тебя найти.
Отец, напротив — ночью прятался, а днем шурудил по дому. Одна за другой исчезали дорогие вещи, все более воняло дешевым вином, а иногда, возвращаясь с рассветом домой, слышал я доносящиеся из подвала пьяные крики.
Мне было все равно. С каждым днем чувствовал я, как растет что-то внутри. Что-то ласковое, нежное, дающее мне силу, о которой я раньше мечтать не смел, и теперь я видел вокруг живых существ едва заметные коконы разных цветов, слышал мысли, иногда смотрел и вперед, в будущее. В одно мгновение прозрел, увидел многое, что было когда-то от меня скрыто.
Но не тебя.
Пока однажды человечек из цеха наемников пришел ко мне не с заказом, а с вестью:
— Мы нашли вашего брата, архан.
В тот же миг сорвался я с места, бросился в пристоличный дом забвения, а когда увидел тебя...
— Не надо, — остановил я брата.
— Да уж, продолжу, если начал, — усмехнулся Жерл. — На руках я принес тебя домой.
И когда выходил из перехода во двор нашего дома, в заросший, неухоженный, осыпанный первыми листьями, по ступенькам спускался отец.
Увидел тебя, побелел, пошел пеной, и вдруг как заорет:
— Убери! Убери отродье из моего дома!
Я бы и убрал — улыбку с его наглой рожи! Даже сделал шаг вперед, даже ощутил, как просится наружу сила... да не успел...
Почувствовал вдруг, что позвоночник будто полегчал, лишился опоры. Что в один удар сердца ушла вся сила, оставив меня прежним, слабым, беспомощным. Что метнулось от меня к отцу тонкое, длинное, зеленовато-коричневое. Обвилось вокруг пьяного тела, повалило на ступени, и он заорал... от ужаса, от боли, я уж не знаю. Только вот орал он недолго — слева показалось что-то темное, и крик умолк.