Снежок встретил довольным тяфканьем, бросился в ноги, махая пушистым хвостом, только Астэлу было совсем не до него. Недолгое счастье схлынуло, как набежавшая на берег волна, оставляя за собой песок страха: перед Астэлом стояла…
— Мама? — голос дрожал, ноги не держали. Астэл плохо помнил маму, но одно знал точно: она плохая, очень плохая. И нельзя, совсем нельзя с ней разговаривать.
— Здравствуй сынок, — прошептала мама, и Астэл попятился к двери. — Совсем не узнаешь? Не поможешь мамочке? Ты ведь хорошо, вижу устроился, твой опекун тебе все дает, что только захочешь, а маму совсем забыл, мама прислуживать должна?
— Уходи! — выкрикнул Астэл. — Пожалуйста!
— Ну, ну, малыш, давай все же договоримся.
Астэл промолчал, зажмуриваясь. Откуда-то он знал, что надо слушать и не возражать. Но и знал, что как раньше не будет. Просто. Не будет.
«Если увидишь мать, не возражай. Не зови на помощь. Подожди, пока она уйдет и иди ко мне, слышишь?»
Кадм не поможет, так Рэми точно. Астэл это знал. И даже не возразил, когда мама сняла с его запястья золотой браслет. У Кадма много. Не сопротивляться...
Аланна одним жестом задернула шторы и упала перед окном на колени. В полумраке думалось легче, дышалось легче… не так были заметны предательские слезы на щеках. Гордость… столько лет пестованная гордость арханы, куда же ты делась-то?
Она плакала и плакала, мяла в пальцах проклятую записку и не могла успокоиться.
Он просил ждать, в холодном, странном последнем письме. Писал, что это ненадолго, а потом пропал. И, сказать по правде, где-то в глубине души клубился страх, что Рэми забыл, оставил. И Аланна давила, давила в себе этот страх… надо верить. Ему верить, себе. Но это так сложно…
Ведь время свадебной церемонии неумолимо близилось, а он не отзывался… до сегодняшнего дня.
И получив эту странную записку, Аланна глазам своим не поверила. Просит о встрече тут, в замке? Но…
Слезы счастья по щекам, душащие рыдания, которых так и не унять. Выходящий наружу страх.
Увидеться в замке? Пусть. Где угодно. Когда угодно. Лишь бы помнил, лишь бы не бросал. Лишь бы хоть раз увидеть его лицо, услышать бархатный голос, почувствовать крепость его объятий.
Она скучала… видят боги, скучала. Не жила в этой проклятой разлуке, выживала. И теперь…
Боги… никогда ничего она не ждала, как этого заката. Никогда не молила так горячо, как сегодня, чтобы солнце село чуточку раньше, хотя бы на миг, хотя бы на биение сердца! Никогда еще не чувствовала себя такой глупо беспомощной и бессильной… никогда еще не дрожала от предвкушения, желания и… страха.
Что, если он скажет, что все? Что больше ничего не будет? И придется забыть друг друга? Боги, что если…
— Ты мне обещал… — выдохнула он Варнасу.
Обещал, — ответило коварное божество. — Но не обольщайся. Я не властен над его чувствами. Если он не захочет с тобой быть…
— Зачем ты меня мучаешь?
Чтобы ты поняла. И оценила, что он тебе дает.
Разве она не ценит? И так страшно, до смерти, боится потерять…
Она пришла в ту беседку задолго до назначенного срока. Мерзла на холодном ветру, вглядывалась в темные воды озера и мысленно просила поторопиться. Эта мука ожидания была невыносимой и каждое мгновение растягивалось, растягивалось в мучительную вечность.
Рэми пришел задолго до рассвета, когда снег только-только начал окрашиваться красным. Она даже не слышала его шагов, не заметила, как он оказался рядом. Просто вдруг кто-то мягко обнял сзади за талию, шепнул едва слышно на ухо:
— Скучала, сердечко мое?
И Аланна развернулась, утонула в его в объятиях, уткнулась носом в его плащ, вдыхая полной грудью его запах. И ушло все: страхи, сомнения, слезы, прошлое. Уплыло на теплых волнах спокойствия… Рэми рядом. Никуда не спешит, никуда не уходит. Отстраняет аккуратно… поцелуями иссушает уже иссякшие слезы, целует нежно в губы. И уже не помня себя, она отвечает…
А потом холод сменяется теплом, вечерний свет полумраком, а магический парк — незнакомой спальней, но Аланна не удивляется ничему, не видит ничего. Тонет в его объятиях, сама выходит из плена упавшего к ногам верхнего платья, отвечает на требовательные поцелуи и плывет на волнах счастья. И уже не важно, что это за спальня, чья это кровать, важно лишь то, что он рядом. Родной и ласковый. Далекий и такой непостижимо близкий… он, никто другой, обнимает ее спину, нежит, целует в плечо. Скользит ладонями по груди, по животу, ниже, ласкает уверенными движениями. Как же мучительна эта сладость… как же приятна эта беспомощность!