— Ради Армана?
— Я не знаю Армана… не помню его. Тот Арман, которого я знаю, не особо склонен к сентиментальности. И это еще одна причина, почему я не могу ошибаться: он не простит мне ошибок. И без того уже слишком многое прощал…
— Ты плохо знаешь Армана! — выдохнула Аланна, и глаза Рэми на миг блеснули гневом:
— Зато ты его знаешь, вижу, слишком хорошо. Арман привлекательный мужчина, не так ли? Архан. Холостой и подходящий тебе больше, чем вчерашний рожанин, так зачем же…
Аланна тихо усмехнулась, приложив пальцы к его губам:
— Ревнуешь, мой глупый?
— Ревную, — одними губами улыбнулся Рэми. — Не могу поверить своему счастью. Твоей любви не могу поверить. Ведь ты…
— Я росла вместе с Арманом. Убегала с ним из замка и потом его наказывали за нас обоих. Воровала с ним яблоки в саду, обжигалась крапивой, купалась в речке, потом выходила с ним в свет… он как брат мне, глупый. Старший и строгий братишка, который никогда не видел во мне женщину, лишь плаксивую девчонку. Он и замуж меня отдавал спокойно, без всяких эмоций, как любимую сестренку, лишь Идэлана пробил по всем своим каналам и опекуну пригрозил, что побьет обоих, если Идэлан меня обидит. Лучшего братишки я не знаю… не умею себе представить. Не верю, что ему даже в голову придет навредить своему маленькому чудовищу…
— Маленькому… — не понял Рэми.
— «Черноглазое чудовище», так он тебя когда-то называл. И ты это любил. По словам Армана, ты души в нем не чаял. Был его тенью. Его ответственностью, потому стал его болью. Ты просто не помнишь, любовь моя, в этом ваша с Арманом беда. Но он-то… он помнит все. И свое одиночество помнит.
Рэми опустил голову, и в полумраке в глазах его отразилась тень задумчивости. Слушает. Впитывает каждое слово, обдумывает услышанное и где-то внутри снова делает свои выводы. Знать бы какие. Знать бы, что за мысли крутятся в его голове. Но Аланна никогда об этом не узнает. Рэми редко кому открывается.
— У тебя есть мать, Лия. А кто был у Армана? — Рэми вздрогнул, прикусил на миг губу знакомым до боли жестом, а потом улыбнулся, мягко, тепло, поцеловал Аланну в висок и прошептал:
— Ты, ты у него есть. Но даже ему я тебя не отдам.
— И не отдавай, глупышка, — засмеялась Аланна, отвечая поцелуем на поцелуй. Но Рэми лишь отстранился, пробормотал:
— Прекрати, иначе я не смогу уйти… а мне пора. Солнце уже высоко, а церемония так близко.
— Будь осторожен, — ответила Аланна, почувствовав вдруг укол тревоги.
А Рэми вновь улыбнулся, тепло так, нежно, поцеловал ее в макушку и прошептав:
— Нар пришлет к тебе Лили, увидимся позднее. Если захочешь что-то передать, передай через харибов. А теперь мне надо уходить. Прости, родная…
И ушел. И сразу в огромных покоях стало пусто. Так много света. Так много роскоши и… Аланна упала в кровать и зарылась носом в подушку… еще витавший вокруг, едва ощутимый его запах.
Сюда нельзя было попасть через арку перехода: это место одиннадцать лет назад так уничтожила магия, что оно не принимало теперь никакого внешнего воздействия. Сюда пришлось тащиться пешком по узким, обледеневшим тропинкам. Продираться через густые заросли елок, впитывать по пути серьезность и тишину… этот лес не принимал жизни и смеха. Он был местом скорби…
Майк проклял все и всех, пока сюда добрался. Полдня… полдня пути, на этом морозе, под падающим с вершин снегом, и елки вдруг раздались, и под низким, полным снега небом появилось идеально круглое серебристое озеро в шагов тридцать, больше похожее на болото, укрытое сверху сферическим куполом. Там, под куполом, лучами устремлялись к такой же идеально округлой площадке лучи дорожек. Три мраморных фигуры на той площадке. Женщины, красивой, гордой и в то же время такой хрупкой, с рассыпавшимися по плечам волосами. У нее на руках малышка лет трех, смеющаяся, открытая, протягивающая пухлые ладоши к солнцу, а у ног женщины сидит прямо на земле мальчик лет шести. Такой серьезный и вдумчивый…
Казалось, что этот мальчонка не может никому причинить вреда, а в то же время, увы, причинил.
Одиннадцать лет назад здесь было поместье и жизнь. Теперь осталась серая жижа, к которой сопровождающий маг строго настрого запретил дотрагиваться. Майк и не стремился: но он уверенно встал на одну из дорожек и вошел под купол.
Дорожка узкая совсем, всего в шаг шириной. Оступишься и конец… останешься в этой жиже навечно, вместе с теми, кого тут давно погребла чья-то магия. Узнать бы чья, а?