И как-то понемногу обходилось… гости оказались крайне вежливыми, спокойными и улыбчивыми. Мало говорили, на женщин не заглядывались, из покоев не вылезали, будто боялись мороза.
Хариб уложил принцу волосы, убрал их под обруч, слегка надавил на низ подбородка, молча попросив поднять голову. И ловкими, осторожными движениями начал разрисовывать лицо тонкой сеткой рун.
«Провались эта встреча, — мысленно, чтобы не двигать челюстью и не мешать харибу, сказал Мир. — И что это отцу приспичило меня везде тягать!»
— Сам просил больше власти, — меланхолично ответил Лерин. — Теперь не жалуйся.
Сам-то телохранитель уже давно был готов к церемонии. Даже на дежурство явился при полном параде: в синих одеждах, с разрисованным лицом, с ярко светившейся на лбу руной, символом телохранителя. С последней мог бы и подождать, но Лерину страсть как надо показать, что шутки с послами плохи. Миранис и сам знал, что плохи, что вечер будет скучным, и что туда лучше не появляться. И без него бы послы обошлись!
«Власть? Ты издеваешься? Это власть? Шута из меня делают, куклу разряженную! Опять до ночи изображать красивую статую. И для кого? Для каких-то варваров?»
— Нам нужен союз с Самалом, уж ты-то знаешь.
Миранис ой как знал. Торговля, редкие пряности, золото, которого в песках было так много. И, что самое главное: кровь этих проклятых червей. Пара капель в питье, и дар возрастал на целые сутки… опасная и дорогая до жути. А в казне так мало золота…
Кадм, до этого погруженный в чтение какой-то книги, спокойно перевернул страницу и ответил:
— Скучно там не будет. Рэми напросился на церемонию.
Миранис вздрогнул, и кисточка прошлась где не надо, испортив идеальный рисунок. Принц остановил руку бросившегося поправлять хариба и облегченно прикрыл глаза. Значит, никуда мальчишка не делся. Вернулся. Что же, хорошо… им давно надо поговорить.
— Рэми в замке? — переспросил Лерин.
— Да.
— И будет на церемонии?
— Да.
— Хоть какое-то развлечение, — улыбнулся принц, позволяя харибу заняться рунами.
И до самого выхода раздражаться даже и не думал.
— Ты ведь не надеешься, что выйдешь отсюда, правда?
МУка в крови… темнота, а в ней тихое дыхание бога смерти, которое казалось громче биения крови в ушах… кровь, сколько же крови! Ее запах витал вокруг, врезался в ноздри, будил внутри рычание загнанного в угол зверя. Но Арман не мог перевоплотиться, сил не хватало: боль, сильная, на грани выдержки, выжрала до последней капли. И она тянулась, тянулась, обжигая собственной беспомощностью, убивая бьющуюся в агонии гордость.
Он не поддастся! Он не обрадует Айдэ стонами!
— Ну же, мой хороший, покажи какой ты в другой ипостаси. В мои руки попадает так немного оборотней…
Арман не слушал… сжимая зубы до скрежета, он смотрел в темноту и старался не шевелиться… при каждом движении сильнее врезались в тело шипы на удерживающих его цепях… рвали мышцы, добираясь до костей, и кровь сочилась, сочилась по коже… множа и без того бесконечную муку. Когда, когда же это прекратится?
Сколько уже? День, час? Сколько осталось? Выдержит ли он, сумеет ли выдержать?
— Эрр… — выдохнул Арман имя брата, единственное, что его держало. Эрру он нужен…
— Нужен ли? — прошептало на ухо коварное божество. И щиты тут не помогали: Айдэ считывал душу как в открытой книге, ловил каждую слабость, и издевался… уже столько времени издевался!
Тьму разрезал свист бича, провел по коже огненную дорожку, и Арман почувствовал вдруг, что цепи перестали удерживать, и он летит, летит… разбиваясь о камень пола, а шею его стягивает холодный обруч.
— Зверь! Хочу увидеть зверя! — прошептал Айдэ. — Или я продолжу…
Арман взвыл. Рванулся из человеческой шкуры, и весь мир растворился в ярости ненависти. Он знал, где Айдэ, даже в темноте знал, метнулся к нему и задохнулся, когда напряглась тонкая цепь, захлестнула шею, лишая дыхания. И взвыл, почуяв иной запах: знакомый и успокаивающий, и ринулся на этот запах, зарылся носом в пахнущие едва уловимой горечью одежды и зарычал ласково, когда его холки коснулась тонкая холодная ладонь.