— Смерть всех ломает, — успокоил Аши. — Он умеет и знает как.
— Да и ты не лучше, — усмехнулся Айдэ, вновь поднимаясь с трона и вновь оказываясь так опасно близко. — Потому я тебя и люблю, то, как ты умеешь карать…
— Люди научили меня милосердию. Он научил.
— Люди как змей, что кусает собственный хвост. Гнилые и бессмысленные. О каком милосердии ты говоришь? Разве они это заслуживают? Разве все они этого заслуживают? А ты, Арман, что об этом думаешь? Что бы сказали твои дозорные, твои друзья, узнав, что ты оборотень? Что ты проклятый? А? И чем же ты провинился, что должен прятаться?
— Перед тобой я тоже ни в чем не провинился, а ты со мной игрался как с безмозглой игрушкой, — спокойно ответил Арман.
Айдэ лишь усмехнулся, показавшись вдруг таким… человечным. Безопасным. Только зверь внутри все еще рычал, сложил уши, и его волнение не позволяло Арману расслабляться ни на биение сердца. Никогда не знаешь, что бог смерти захочет сделать в следующий миг, никогда не знаешь, когда ему надоест дерзость смертного. Никогда не знаешь, когда ему расхочется играться. Арман не хотел знать. Но и пресмыкаться даже перед Айдэ не намеревался. Даже охваченный болью об этом и не думал.
— Аши, Аши, теперь вижу, что ты нашел в этих братьях, если Эррэминуэль такой же строптивый, как его старший братишка, то это очень интересно. Жду не дождусь, когда вы оба окажетесь в моей власти.
— Дядя, прекрати с нами заигрывать, — ответил Аши, и Арман обернулся, вздрогнув.
— Ты ожидал увидеть братишку, не так ли? — усмехнулся Айдэ. — Тогда посмотри, какой он на самом деле. Восхитись. И подумай, наконец, стоите ли вы, люди, таких жертв.
— Дядя! — одернул его Аши.
А Арман смотрел и смотрел на Аши, и не мог поверить в увиденное… сколько ему по человеческим меркам? Не больше двадцати? Юношеская хрупкость, золотые волосы, собранные в тугой хвост, острые и правильные, как у древних статуй, черты лица. Открытый на мир, чистый так много понимающий взгляд серебристых глаз, и крылья, огромные черные крылья… вот откуда образ Рэми с крыльями, так мучивший Армана в его снах. Вторая душа брата была так невообразимо прекрасна и в то же время… чем-то похожа на Эрра.
Только в Эрре не было этой проклятой, едва ощутимой горечи и боли. И немого разочарования: в Едином, в людях, в богах. И, пожалуй, в себе. И Арман взмолился Единому, чтобы чистота брата устояла перед той тьмой, которую носил в себе светлый полубог. Чтобы Эрр нашел в себе силы исцелить раны великого Аши. Иначе… сломаются оба.
— Прекрати! — оборвал его Аши. — Прекрати меня жалеть…
— Прости, — сглотнул Арман, отворачиваясь.
И в самого деле, не то место, не то время, чтобы жалеть. И кого? Полубога! И где? За гранью. В руках лишенного милосердия Айдэ? Арман чуть сам не рассмеялся своей глупости, но перед Аши склонился, прошептав:
— Спасибо. За то, что помогал все это время. За то, что хранил, пусть даже для моего брата. Спасибо, за то, что он дожил до нашей встречи, и прости за то, что унизил недавно. Ты же понимаешь…
— Что у тебя не было выбора? — тихо спросил Аши. — Понимаю. Все понимаю.
Он провел пальцами по шее Армана, и тотчас на груди яркой вспышкой вспыхнул амулет, и стало гораздо спокойнее. Пусть даже тут нет его тела, пусть даже это мир иллюзий и обмана, но… Арман впервые поверил, до конца, что он отсюда выйдет. И вернется к брату.
— Я бы не верил в раскаяние твоих братьев, — тихо сказал Арман, и напрягся, когда Айдэ усмехнулся.
— Знаю, — тихо ответил Аши. — Я и не верю.
— Я покажу вам что-то, — прервал их Айдэ.
Махнул рукой, и колонны вдруг исчезли, а вокруг заплясало, загудело алое пламя. Оно было везде, кутало в опасный кокон, тянулось к коже, и отхлынуло в страхе, стоило Аши только пошевелиться.
— Оно не тронет, — быстро успокоил Аши, но Арман смотрел не на пламя, на высокую, в полтора человеческих роста фигуру.
Чуть изогнутые назад рога, бугрившиеся под ярко-алой кожей мышцы, умный взгляд, в котором билось живое, настоящее пламя. Он и сам был огнем: пламя лизало его кожу, ластилось к его ступням, обнимало его обнаженную фигуру живой, мягкой тканью. Пламя ему служило, пламя его боготворило, а он…