— Хочешь, чтобы мы нашли того, кто это сделал? Хочешь, чтобы его покарали? Тогда расскажи все, что может мне оказаться полезным, и я обещаю, он за все ответит.
— Лиренька страсть как любила арханчонка, — начала женщина. — Говорила, что малыш забавный. Глазенки черные, огромные, и ластится так смешно, когда тепло чувствует. И что никто его не любил, мол, колдовское дитя, странное. А она… Она ему то пирожок подсовывала, то сладости… своих-то не было, вот хоть за чужим пока… А потом ночью все поместье от плача проснулось. Дозорные приказали наверх не ходить, архарчонка не трогать, а моя-то не послушала. Проскользнула к арханским спальням… а там… его на руках вынесли. Всего в крови, скулящего от боли. И брат его, старший, такой бледный весь стал… всю ночь у дверей спальни просидел, пока виссавийцы мальчишку лечили.
— Виссавийцы? — нахмурился Майк, припоминая строгий запрет Армана пускать виссавийцев к его брату. Откуда этот запрет?
Оказывается, в детстве его не было. Мальчишка сейчас что-то натворил или… или его просто скрывают от виссавийцев? Только зачем?
— Виссавийцы там частыми гостями были. Один, говорят, до поместья даже учил арханчонка. А другой… Страшный. И одежды белые, как снег. А взгляд… до самых костей пронзает. Лиренька говорила, что он за людей будто никого не считал, ни арханов, ни рожан, только арханчонка… только раз его видела. Как невесть откуда явился посреди ночи и в поместье вошел. В ту самую ночь, когда арханчонка ранили.
Белые? Майк напрягся, чувствуя, как уходят последние силы. Белый. Цвет вождя Виссавии? Здесь, в Кассии? Зачем?
И сразу же вспомнился подробный отчет о церемонии забвения для Армана. Виссавийцы. Там были виссавийские хранители смерти, неслыханно. И там был вождь. Как же он раньше не заметил? Будто чужая, сильная магия глаза застилала… род Армана наложил полог на память о брате главы? Похоже на то. Но почему? Столько золота на это должно было уйти… Арман расстарался? Или же сам повелитель?
— В тот день, когда Лиренька померла… лес будто с ума сошел. Птицы, звери не смолкали до самого рассвета. А сила… сила что поместье сгубила… она иной была… не такой, как у тебя, мой архан.
— Как у кого? — осторожно спросил Майк.
— Как у того виссавийца, что приносит цветы в памятнику. И плачет… долго стоит на коленях и плачет. Арханчонка оплакивает. Мой архан… не знаю я больше ничего. Только люди, что хоть как-то с тем поместьем связаны, сгинули все, один за другим. И в проклятое место, что от поместья осталось, ходить боятся. Но… там Лиренька моя, девочка моя светлая… ты ведь понимаешь, архан?
— Понимаю… — выдохнул Майк. — Виссавиец тот тоже в белом?
— Нет, мой архан… в синем. И лицо все время закрывает, как и все они. Только один раз… я видела его лицо.
Лицо виссавийца в синем? Хранителя вести, посла? Впрочем, Майку мало чем это может пригодиться, сам он виссавийцев видел лишь издали. Вечно спокойные. Вечно скрывающие лица. Вечно далекие.
Так тут-то что происходит?
— Дашь мне свои воспоминания, женщина?
— Все отдам, все… только найди, найди того, кто это сделал! Кто мое дитя… мою девочку.
И упала вдруг на колени, обняла ноги Майка, а плечи ее тряслись мелко-мелко…
Глупо. Все это глупо.
Майк опустил ладонь на плечо женщины, влил через пальцы немного успокаивающей силы. Много не мог, маг он совсем слабый, да и устал. Небо такое сегодня красивое. Волшебное. А виссавийцы… виссавийцы карают убийц презрением, неужели…
Надо подумать. Позднее. В замке. В своих покоях. Там где нет чужих горестных всхлипов.
«Подойди», — позвал он мага и отдал ему женщину. Пусть прочтет ее воспоминания и заставит ее забыть об этой встрече. И о своей застарелой боли.
О некоторые вещах лучше не помнить.
8. Рэми. Опасность
Ловушки, ямы на моём пути —
Их бог расставил и велел идти.
И всё предвидел. И меня оставил.
И судит! Тот, кто не хотел спасти!
Омар Хайям
За окном было хмуро и тускло. Порхал, резвился, налипал на деревья снег, быстро покрывались серой грязью улицы, и Лиин никак не мог избавиться от дурного предчувствия, что грядет нечто не совсем хорошее. Учитель был чем-то крайне доволен... и лоза его уже давно не ела. И Кон появлялся в их доме как-то слишком часто, бросал на Лиина горделивый взгляд и о чем-то шептался с учителем. О чем-то, о чем точно надо было знать... но спрашивать напрямую Лиин боялся. Знал, что учитель сам ему скажет.