И в самом деле:
— Скоро ты станешь мне настоящим учеником.
Когда только подошел? Встал на спиной, задышал в затылок... Застыла в жилах кровь, пробежала по позвоночнику ледяная змейка, и Лиин только сейчас понял, что такое страх. Настоящий, густой и липкий, лишающий самообладания.
Он не хотел стать таким, как Алкадий... он не хотел принимать в себя лозы. Но и ослушаться Зира не мог. Армана не мог ослушаться. Своего архана, что приказал служить брату. Когда же, когда это закончится? И раньше ли, чем Лиин сойдет с ума?
— Бедный, глупый мальчик, — вновь усмешка в голосе Алкадия. — Я припас для тебя подарок. Жертву, от которой никто бы не отказался. Лучшего из лучших...
— И потому ты его убьешь?
— Не потому, — опять усмехается. — А потому что он все время портит мои планы. Раз за разом. Потому что вмешивается туда, куда ему не стоило вмешиваться. Потому что защищает того, кого не стоило бы защищать.
И стало сразу как-то легче. И дышать, и стоять вот так неподвижно: Алкадий вернулся в свое любимое кресло.
— Он хороший мальчик, но стоит между мной и моей целью. И потому, увы, должен умереть. И лучше будет, если он умрет быстро, не так ли... неопытная ветвь заберет его жизнь стремительно, почти без боли, так что радуйся, мой мальчик. И готовься. Уже этим вечером, не позднее, он сам придет.
— А Кон?
— Вновь Кон? Кон мой слуга и всегда таким и останется. Ты... ты мой любимый ученик. Разве нет?
— Да... учитель, — выдохнул Лиин, проклиная собственную слабость и предательскую дрожь в коленях.
Зачем он тут?
«Сегодня вечером все закончится», — прошелестел в глубине сознания невнятный голос, и Лиин резко выпрямился. Показалось? Дайте боги, чтобы не показалось!
И чтобы свобода пришла к нему раньше, чем учитель его сломает.
Все плыло в тумане и каждый вздох, каждый шаг давался с огромным трудом. Дар молчал, по телу то и дело пробегала какая-то вибрация, и в руке что-то рвало мышцы, неотвратимо двигалось вверх... к плечу.
Сидеть было невозможно. Дышать невозможно. Стоять невозможно. Ходить — еще более. Рэми не знал, куда деться от жрущей изнутри боли, как просто прожить... еще один вдох. Еще один миг. Еще немного...
Зачем?
Вопрос продрался через туман боли, вспыхнул и погас. Ответ на него пришел гораздо позднее. Сам себе он не поможет, значит... значит надо искать помощи...
Он сполз на пол, зажался в угол, слушая как сочувствующе гудит, спрашивает, что случилось, замок. Он не знал, что случилось. Знал лишь, что это было в том проклятом цветке. Иглой вонзилось в кожу, в теперь пробиралось вверх, к мозгу.
Телохранителям нельзя в таком виде показываться... будут задавать вопросы. Узнают о Жерле... может, надо, чтобы узнали. Где-то внутри грызло вредное сомнение, продиралось сквозь боль, травило душу виной и страхом, множило и без того невыносимую муку...
Жерл приготовил эту ловушку для Мираниса. Жерл знал, знал, что так будет. И опять хотел убить принца, в очередной раз. Почему?
Мир сволочь, правда, но смерти он не заслужил.
Такой смерти точно не заслужил.
Рэми медленно, боясь каждого неловкого движения, оделся. Баюкая рвущую болью руку прошел к большому, на всю стену, окну, приказал стеклу исчезнуть, и в натопленную спальню рванул морозный воздух. На миг стало легче, в голове просветлело, боль отступила на шаг, и, пользуясь передышкой, можно закрыть глаза, прислушаться, пустить по ветру нить зова и обрадоваться, до сладкой неги обрадоваться, шуму огромных крыльев. И открыв глаза прижаться к стройной белоснежной шее, запустить пальцы в пряди белой, до самой земли, гривы, заглянуть в серебристые, такие умные, глаза.
«Что, Рэми? — спросил пегас, раскинув узкие, щедро оперенные крылья. — Что же ты, мой мальчик?»
И даже это «мой мальчик» сейчас не раздражает. Он так слаб… постыдно и опасно. Как хорошо, что есть Арис... кто-то, перед кем не стыдно быть больным.