— Упаси боги... — взмолился он, и усмехнулся: с каких это пор он полагается на вероломных богов?
— Вот вы и встретитесь, Лиин, разве ты не об этом мечтал? Посмотрим, как хорошо тебя выучил Арман. И как на самом деле горячо ты любишь своего архана… кто ж вас, харибов, на самом деле разберет, а?
9. Аши возвращение
Кто терпеливо готовится в путь,
тот непременно приходит к цели.
Ж. Лабрюиер
— Неужели ты пригласил меня поиграть в камушки? — не выдержал Аши.
В резиденции бога смерти было тепло и в какой-то степени уютно. Голые стены, выполированные до зеркальной гладкости, темный камень, в прожилках которого то и дело вспыхивал огонь. Огонь… здесь везде огонь… стелется по полу, по стенам, по потолку, обнимает тонкие колонны, ластится к ступням. И такой послушный, не жалит, не опаляет… пока хозяин не прикажет.
В обширных покоях пусто. Лишь стол и два высоких кресла с низкими спинками, чтобы Аши мог опереться, но и расправить крылья. На столе — рисунок квадратов, ложатся мягко в квадраты камни… плоские, одинаковые с изнанки, темные, как ночь, с мелкими синими искорками. Темный авантюрин… Люди называют их камнями ночи, говорят, что они дарят беззаботность.
Аши так бы пригодилась теперь эта самая беззаботность. Оставлять носителя без присмотра было как-то непривычно и… страшно, наверное. А что, если больше некуда возвращаться?
Но не это страшно. Страшно то, что дороже Рэми у Аши, увы, не было никого. Арман, Арман, ну вот зачем было давать это проклятое обещание?
— А почему бы и нет? — ответил на забытый вопрос Айдэ. И на его тонких, красиво очерченных губах, заиграла издевательская улыбка.
Бог смерти скучал. Бог смерти нашел красивую игрушку. И этой игрушкой, увы, был Аши. Лучше ритуальная башня с ее цепями, чем царство смерти! Царство безумца, которому невесть что может прийти в голову.
— Эта ночь будет урожайной на души, — прошептал Айдэ, и Аши вздрогнул: урожай смерти, для людей ничего хорошего. Еще недавно ему было все равно. Но не сегодня. — Или не будет. Интересно…
— Отпусти.
— Нет, — холод в словах, яд дурного предчувствия. — Пусть твой человек справится сам. Он же этого хотел, совсем недавно, правда?
И теперь стало страшно всерьез: Айдэ никогда и ничего не говорит зря, и Рэми опять в опасности. Но. Если Аши уйдет, Арману придется вновь вернуться на цепи. И его рассудок этого не выдержит. Айдэ сломает любого, Аши-то знал.
Потому вытянул из мешочка камушек и холодно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, сказал:
— Твой ход.
Прости, Рэми, но пока ты сам. Еще немного… совсем немного. Выживи!
Когда он вышел из дома Гаарса, было уже темно и тихо, а морозный вечер медленно перетекал в ночную стужу. Рассыпались по небу звезды, пробирался под плащ колючий ветерок, першило в горле, и ныла, не давала о себе забыть рана. Пригревшийся пес на этот раз даже из будки не вылез, лишь тяфкнул на прощание едва слышно, а где-то в вышине пронеслась тень: сова выбралась на охоту. Рэми порадовался: звери вновь его начали чувствовать, вновь начала быть послушной сила. Надолго ли?
Довольный возвращением домой Арис уже почти вышел в калитку, когда Рэми догнали. Замерзший и уставший, Бранше погладил дернувшегося было пегаса, сжал в толстых пальцах повод и тихо сказал:
— И тебя, и принца, и Армана наемники больше не тронут, будь уверен. И ищи врагов не там. Что Гаарса выкупил, хорошо, не будут против тебя использовать, а вот в ночи тебе ходить все же не стоит. Будь осторожен.
— Я всегда осторожен, — ответил Рэми.
— И крови своей не выпирайся. Думаешь, просто так заклинателем стал? Это твоя магия так странно через нашу кровь вылезла. Так что, брат, коль превратишься, не пугайся. Ничего в этом страшного и постыдного нет. Если можешь, меня зови, ко мне беги, я сберегу. Научу, как надо.
И пошел к дому, оббивая ноги об замершие следы в песке и тихо поругиваясь. Ночь вдруг уколола холодом, Арис выскользнул в калитку, а Рэми сжал зубы, обдумывая услышанное. Еще недавно он злился на Армана, на Мираниса за их оборотничество, и впервые вдруг подумал, что и сам может быть таким. И не только он, но и Лия…
Он никогда не превращался, даже не думал раньше, что может превращаться, но зверей понимал всегда лучше других. И слух его был острее, и взгляд, и чутье. И видел в темноте так же хорошо, как и при свете, но раньше это почему-то не казалось дивным. Многое не казалось. Может, в том вина зелья матери? Или собственной гордыни и глупости, которые не хотели видеть очевидного?