— Мой учитель, — удивленно выдохнул Лиин.
— Моя лоза единственная их двенадцати детей Шерена, кто приносит потомство, — усмехнулся Алкадий. — Первый ее малыш был таким милым, таким слабеньким... я сплел из него амулет драгоценному нашему целителю судеб. Думал, когда он выжрет все силы из Мираниса... носитель Аши станет одним из нас, у него не останется выбора. Но мальчишка был слишком упрям... и росток лозы погиб. Ты, надеюсь, будешь мудрее...
— Я? — спросил Лиин, невольно пятясь к двери. — Но я...
Алкадий лишь усмехнулся, неуловимым движением оказавшись между Лиином и дверью:
— У тебя тоже нет выбора. Ты утратил его в тот миг, когда захотел стать моим учеником. Не бойся, Лиин. Ты не будешь таким бесправным дураком, как остальные. Лоза даст тебе силу, какой нет ни у одного высшего мага. Лоза даст тебе власть, равной которой тебе никогда не увидеть. Лоза сделает тебя сильным, мой ученик... Смотри!
И Лиин смотрел, не мог не смотреть. А черный бутон пух и содрогался, будто его что рвало изнутри, и лоза шипела едва слышно, но успокаивалась под лаской костлявых пальцев Алкадия. И, вслушиваясь в ласковый шепот учителя, Лиин вдруг понял, что Алкадий любит свою лозу, любит так, как пожалуй, иные любить и не способны.
— Знаешь, почему она цветет? — усмехнулся учитель. — Потому что другие думают, что лоза это проклятье. Для меня малышка — это дар. Дар моего учителя. Шерена. И для тебя будет даром, мой ученик. Уж не сомневайся. Только будь осторожен, только что рожденная, она такая слабая...
Сомнениям тут уже давно не было места. Мягко раскрылся цветок, показал нежную, алую сердцевину. Один за другим слетели на стол лепестки, и лоза содрогнулась, задрожала, и вновь успокоилась в волнах льющихся с пальцев Алкадия силы. Черный цвет магии... почему Лиин раньше не замечал, что черный?
— Ты ведь не кассиец? — вдруг понял он, с той ясностью, с какой должен был понять уже давно. — Да и татуировок у тебя на запястьях нет…
— Я не кассиец. Sherene hana, Vissavia (ненавижу тебя, Виссавия, висс.).
— Lere na, Vi (люблю тебя, Ви, висс), — ответил ему едва слышно пленник, и Алкадий вздрогнул, будто его ударили. Подошел к своей жертве, откинул от его лица волосы, прошипел:
— Откуда ты знаешь виссавийский, тварь!
«Тварь» не ответила. Пленник открыл на миг глаза, посмотрел на Алкадия мутным, полным боли, взглядом, облизнул пересохшие губы и прохрипел:
— Mare li sara, dere sha, ashe ma ne ramana li sa rene.
(Боль твоя сильна, брат мой, но даже она не спасет тебя от кары, висс.)
И вновь потерял сознание, а Лиин забыл вдруг как дышать.
Тишина... она давила, лишала сил, растекалась по сердцу темной пеленой. Алкадий покачнулся, в бессилие оперся на стол, на котором лежал пленник, а Лиин... Лиину было уже плевать и на учителя, и на эту бессмысленную игру в ученика и учителя. Этого быть не может... не может!
Не держали колени, плыло перед глазами, и мир растворился, исчез в острой смеси радости и страха. Лиин так долго ждал, так долго звал… так долго надеялся, что теперь не мог поверить. Боялся что сейчас проснется и все это окажется неправдой, что на столе лежит не он… что утопает в боли не он… что умирает не…
Осознание вошло раскаленной стрелой, и Лиин выдавил из себя безумие узнавания. Не сейчас. Позднее.
И в этот миг Алкадий засмеялся. Страшно засмеялся, безнадежно... пошатываясь встал, все так же опираясь на стол, и запинаясь, сказал:
— Вот уж не думал... ты тут... ты, жив! Ты! Ее любимое дитя... в моих руках? Боги... вот это подарок. Вот это дар за мою боль! Я хотел подарить тебе легкую смерть, мальчик, но теперь... теперь не надейся... забудь о своем беспамятстве! Умирать ты будешь долго, ой долго.
Он отряхнулся как-то, подошел к своей проклятой лозе и взял что-то с сердцевины осыпавшего лепестки цветка. Бледно-зеленое, нежное, испускающее едва ощутимый, дурманящий голову аромат. Такой слабенький и нежный росток в худых пальцах Алкадия:
— Осторожнее. Не навреди... помоги с кормежкой. И он станет тебе больше чем другом, больше чем сыном. Он станет сильной частью тебя.
Лиин росток взял. Посмотрел на нежный изгиб на его ладони, на трогательные, пока такие мягкие усики, и усмехнулся.
Теперь он знал, что делать. И уже все равно, чего хочет Зир, чего хочет Арман, чего хочет весь мир. Мир самого Лиина сосредоточился, захлопнулся на одном человеке. Его мир сейчас умирал на этом проклятом алтаре. Его мир сгорал в муке. Только не сейчас... еще немного...