— Это проклятие, а не спасение...
Кадм лишь усмехнулся и танцующей походкой направился к ожидающим новой стычки дозорным. И застыл, когда к нему подбежала хрупкая мальчишеская фигурка.
— Мой архан, — прошептал Астэл, когда Кадм опустился перед ним на корточки. — Моя мама... я видел ее... в замке.
— Плохо, — ответил Кадм, погладив мальчишку по светлым волосам. Но Лерин его не слушал: страхи Астэла и его мать сразу же забылись... это все далеко, неважно, теперь важно другое:
— Усилить охрану возле Эррэмиэля, — приказал он подбежавшему дозорному. — И если что заметишь, сразу зови меня или кого-то из телохранителей.
— Слушаюсь.
— Головой за него отвечаете. Кого из высших к нему приставь.
— Арман уже приставил двух. Три атаки за один день. Кто-то его всерьез хочет достать.
Как и принца недавно. Лерин сжал в раздражении зубы: охранять Мираниса, с которым связывают узы богов, это одно, охранять чужого мальчишку...
Но выбора нет ни у кого из них.
И вновь выскользнуло из ножен оружие, Кадм бросился в бой, и многочисленные зеркала в зале отразили его стремительное движение.
Лерину не было интересно: начиналось дежурство у принца.
Тишина. Лижет стены пещеры силы, бегут по полу синие сполохи, поблескивает в полумраке вода в каменном оке.
Варнас, задумавшись, отошел от ока и сел на своем троне.
Игра начинала ему нравится все меньше, потому как в ней появилось слишком много игроков. Радон, чье внимание он чувствовал всей шкурой, затаившаяся в последнее время Виссавия: боги следят за людьми. И пока в игре участвует целитель судеб, Аши, исход не знает никто.
А Варнас не любил неопределенности...
Он вздохнул, закрыл глаза: где-то вдалеке стояла на коленях у его алтаря Аланна, благодарила за возвращение Рэми. Глупая девчонка... все они глупые. И натянуты нити жизни игроков до предела, и неизвестно, неизвестно, какая лопнет первой.
Силы... как же мало осталось сил... и как же не хочется ни о чем думать. Ни о чем заботиться... если бы не эта игра, его бы уже не было.
Может, это было бы не так и плохо? Умереть...
12. Арман. Кара
Правда — это бомба, которая убивает двоих:
того, в кого ее бросили, и того, кто ее бросил.
Ф. Партюрье
Эта часть замка навивала тяжелые воспоминания. Когда-то это ей кланялись слуги в этом коридоре, когда-то именно она проходила по этим коврам как богиня... когда-то ее одеяния были тонки как паутина, и так красиво подчеркивали ее фигуру... когда-то она ловила свои отражения в зеркалах и улыбалась: она молода, она красива. Она пробуждает огонь в глазах мужчин... она заворожила самого...
Те ночи были похожи на сон. Аура власти, душащая сила, покалывание в кончиках пальцев. Каждый его поцелуй манил мягкой негой, каждая ласка плавила в огненном тумане, и она на самом деле влюбилась. До безумия. И когда узнала, что ждет ребенка...
Она убежала. Скрылась ото всех. Она ловила гордость во взгляде матери, когда та взяла на руки кричащего, красного еще после родов младенца. Она думала, что теперь этот замок будет ее... все будет ее... и он... он будет ее. Как же наивна она была!
Она положила младенца у его ног и это было самой большой ошибкой в ее жизни.
Тишина... осуждение во взглядах, искусанные до крови губы. Гнев в глазах главы рода и тихий шепот вслед:
— Шлюха.
В тот день она видела в последний раз и своего ребенка, и своих родителей, и этот проклятый замок. В тот день она вышла замуж, и муж сухо приказал ей удалиться в поместье.
Сам заявился там через седмицу. Пьяный. Поздним вечером. Выгнал харибу, опрокинул жену на кровать и взял со спины, грубо, молча, быстро. Завязал завязки штанов и сказал:
— Ты всего лишь шлюха, и мы оба это знаем. Ляжешь с кем-то, кроме меня, отдам в дом призрения.
Она не поверила угрозе.
Зря.
Все это в прошлом. Второй раз ошибки она не повторит.
Мороз пробирал до костей, забирался под меховой плащ, щипал шею. Но толпа на площади была так густа, что Арману и его людям с трудом удавалось пробить в ней дорогу. Искаженные ужасом лица, тишина, липкая, серое небо, грозившееся прорваться снегом, жуткий холодный ветер, коловший кожу острыми льдинками и ни малейшего почтения: эти люди вне обыкновения чего-то на площади боялись больше, чем дозора.