Он откинулся на спинку стула, бросил на стол салфетку и приказал сидевшему за соседним столиком Лиину опустить полог тишины: последующий разговор лучше не слышать никому. А что их подслушивают, сомнений почему-то не было.
— Я тебе давно уже пытался объяснить, но ты до сих пор не понял, — сказал Арман. — Чем выше мы взлетаем, тем больше от нас требуют. И я не неволю тебя. Я о тебе беспокоюсь. Не понимаешь?
Рэми вздрогнул.
— Не понимаю... — покачал он головой.
Арман нагнулся над столом, в свою очередь схватил брата за запястье и ловко расстегнул застежку браслета через ажур кружев. Рэми вновь едва заметно вздрогнул, но даже не шевельнулся, молодец: свите вовсе не следует знать об их ссоре. Плавно убрав руку со стола, Арман незаметно убрал браслет и украдкой передал его Нару. Но отпускать Рэми не спешил. Им стоит поговорить. По душам. Давно стоило, и хорошо, что Рэми пришел сам.
***
Рэми не ожидал, что разговор будет именно таким. Увидев Армана, он испугался сначала: тот похудел за пару дней их разлуки, под глазами его залегли тени. И что там происходило в храме, Рэми не знал, но что храм подломил брата, видел ясно. Надо будет потом расспросить, если не его, так Нара.
Заказав столько еды, сколько хватило бы и на пять человек, Рэми внимательно следил, чтобы брат начал есть. Начал, хоть и не сразу, с явной неохотой. И едва заметно скривился от первого же куска, и в глазах Нара мелькнуло ощутимое беспокойство.
Проклятие, Нар был прав! И еще немного, и к Арману придется звать целителей, а подпускать в брату виссавийцев Рэми вовсе не улыбалось. Не сейчас уж точно. Потому, решившись, он легким всплеском магии подлечил брата, и, судя по всему, Арман исцеления даже не заметил. Не из-за своей слабости, а потому что Рэми доверял.
Даже собственную жизнь? От одной мысли было как-то… неуютно что ли? А ведь Аланна говорила, что у Армана репутация крайне скрытного и холодного. Но холоден ли он на самом деле? Разве что внешне…
Надо будет отправить Нара к матери за травами. И заставить брата выпить зелье и отдохнуть... надо. И почему-то казалось, что брат послушается. И глядя на едва живого Армана, Рэми почти и забыл, зачем он сюда пришел.
А вспомнив, потушил в себе всплеск беспокойства... и сказал то, за чем тащился сюда через весь город. Надеялся, что брат поймет... перестанет упрямиться и снимет этот проклятый контроль. И скажет Кадму, как говорил прежде, чтобы тот отвязался.
Но стоило заикнуться о выезде в одиночестве в город, как Арман вновь замкнулся, стал чужим и холодным.
И выдал это «я за тебя беспокоюсь», от которого кровь ударила в голову и перед глазами поплыло. Впервые Рэми почувствовал по-настоящему, что напротив него сидит брат, а не какой-то там дозорный, чуждый и непонятный глава рода или друг Мираниса.
И опускается над ними щит, отрезает от внешнего мира, ластится уже знакомой силой Лиина, а Арман снова улыбается, как до этого не улыбался. Мягко, спокойно. Дивно это видеть улыбающегося Армана. И приятно. И до боли в груди хочется ответить улыбкой на улыбку, раскрыться на открытость Ару и довериться силе архана. Силе уверенного взрослого мужчины, которой так часто не хватало самому Рэми...
Но… он и сам мужчина. И сам тащит на себе семью с одиннадцати лет, так что зря Арман его опекает как слабую женщину.
— Представь, что ты — на моем месте, — сказал вдруг Арман, наливая в чашу пряного вина. — А на твоем — Лия. Ты бы отпустил? Одну? В город? После того, как ее чуть было там не убили?
Рэми вновь вздрогнул, едва не упустив из пальцев ложку. Нет, не отпустил бы. Но ради богов, Арман — не Рэми. И Рэми — не Лия. И может Арман улыбаться дальше сколько ему в душе угодно, Рэми не сдастся! Говорят, что он умеет уговаривать? Вот сейчас и проверит!
Рэми, не упорствуй...
И даже Аши ему не помешает!
— Ар... прошу тебя... Я должен идти.
Арман вздохнул, отставляя уже опустевшую чашу. Оперся локтями о стол, положил подбородок на сомкнутые в замок ладони и посмотрел Рэми в глаза. Открыто, без страха, без ненависти... без смущения. И Рэми вдруг понял, что смотреть ему в глаза, с самого детства, осмеливались немногие. И что ему знаком этот внимательный, пронизывающий взгляд. Знаком до боли… бьется в закрытую дверь воспоминаний, тревожит что-то глубоко запрятанное, путает мысли.