У меня отвисла челюсть, и я усомнилась, не почудилось ли мне то, что он сказал. Он никогда открыто не говорил о Тео в таком тоне, по крайней мере, не со мной. Всякий раз, когда упоминалось его имя, Майлз обычно замолкал.
Словно спохватившись, вспышка сожаления промелькнула на его лице, прежде чем снова исчезнуть. Решив не придавать этому большого значения, я прошаркала вперед, чтобы перегнуться через стол.
— Я знаю, как играть. Но должна предупредить тебя, так получилось, что я действительно хороша в этом.
Он сел рядом со мной. — Это правда?
— Угу.
— Ну, так уж получилось, что я непобежден. Как насчет того, чтобы сделать это интересным? — сказал он, и его глаза потемнели от злого умысла.
Бабочки запорхали у меня в животе. — Как?
Его губы растянулись в многозначительной усмешке. — Если ты выиграешь, мы проведем остаток дня, делая все, что ты захочешь.
— А если ты выиграешь, мы должны будем делать все, что ты захочешь? — ответила я, в моей голове уже роились идеи.
Я обычно была конкурентоспособна в играх, Раф тоже. Возможно, это было в стиле близнецов. В какую бы игру мы ни играли друг против друга, мы оба были полны решимости победить друг друга. Однако сейчас я бы с радостью проиграла, если бы это означало провести остаток дня во власти Майлза.
— Верно. Ты в деле?
Конечно, я была согласна. Но прежде чем я согласилась, мне в голову пришла идея. Это могла быть возможность получить от него информацию. Мне так много хотелось узнать о Майлзе, вопросы, которые я никогда не задавала, потому что знала, что не получу ответов.
Конечно, учитывая то, как все изменилось между нами, возможно, он отнесся бы с пониманием к моему желанию узнать его получше, но почему бы не немного повеселиться по пути?
— Я согласна, но я хотела бы добавить свои собственные условия.
Он приподнял бровь. — Продолжай.
— Каждый раз, когда я выбиваю одну из твоих фигур, я могу спросить тебя о чем-нибудь, и ты должен ответить. И никаких дурацких вопросов, вроде того, какой твой любимый цвет или какую еду ты ненавидишь. Настоящие вопросы.
Я затаила дыхание в ожидании его ответа, когда он провел большим пальцем по губе. Убежденная, что он собирается сказать «нет», я отказывалась отводить взгляд от его проницательного взгляда, пока он обдумывал это.
— Договорились, — сказал он, застав меня врасплох. — Но я могу спрашивать тебя о чем-нибудь каждый раз, когда выбиваю одну из твоих фигур.
Я протянула ему руку для рукопожатия. — Договорились. Я буду белой.
Он пожал мне руку. — Я все равно всегда черный.
— Хм, как и твоя душа, — ответила я, мило улыбаясь ему.
Все еще сжимая мою руку, он притянул меня к себе, моя грудь столкнулась с его, и наши рты почти встретились. — Ты хочешь надеяться, что победишь, малолетка. В противном случае ты проведешь остаток вечера у меня на коленях, оседлав мой член своей прекрасной киской, а твоя задница будет красной.
Не в силах остановиться, я сократила расстояние и провела языком по его нижней губе. — Обещания, обещания.
У него перехватило дыхание, и, воспользовавшись тем, что он отвлекся, я высвободила руку и отодвинулась на другую сторону дивана, слегка хихикая, пока он приходил в себя.
Продвинув мою первую пешку на два шага вперед, игра началась. Ни один из нас не произнес ни слова, наблюдая, как другой делает свой ход, и мой разум лихорадочно работал, пытаясь спланировать на несколько шагов вперед, куда, по моему мнению, он собирался передвинуть свои фигуры.
Прошло совсем немного времени, прежде чем я забрала его первую пешку. Я торжествующе ухмыльнулась и стащила фигуру с доски. — Ха, думаю, я спрошу первой.
— Медленно и уверенно выигрываешь гонку, малолетка.
— Да, да, Майло. Ладно, первый вопрос, — я сделала паузу, обдумывая то, что хотела узнать в первую очередь. Поскольку накануне вечером он немного рассказал мне о своей маме, у меня возникло еще больше вопросов. Я решила, что это самое подходящее место для начала. — Я знаю, что случилось с твоим отцом, — начала я, вспомнив, как Раф рассказывал мне ранее, что Майлз убил своего отца. — Но что случилось с твоей мамой?
Его рот растянулся в кривой улыбке. — Как я погляжу, по уши в дерьме.
— Я тебя предупреждала: никаких дурацких вопросов.
Он вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Мой отец выгнал ее, когда мне было семь. Он застукал ее за интрижкой и вышвырнул вон. С тех пор я ее не видел.
Мое сердце немного сжалось от жалости к мальчику, которым он когда-то был. Мне тоже было семь, когда убили мою маму, поэтому я знала, как тяжело терять родителя в таком возрасте. Разница, однако, заключалась в том, что у его мамы был выбор уйти от своего ребенка, а у моей — нет.