Илья стоял перед зеркалом, лишь в брюках, увлечённо изучая что-то в телефоне.
А я застыла. Будто статуя. Его спина, плечи, руки — я знала каждый изгиб, каждый миллиметр этого тела. Помнила прикосновения этих рук. Сердце выпрыгивало из груди, колотилось в висках, пульсировало во всём теле, сводя с ума.
Я его хочу. Хочу тех ощущений, что были только с ним. Но, как всегда, это «но». Я помнила и его предательство.
Ноги приросли к полу. Казалось, я даже не моргала. Любовь и ненависть сплелись. Я проклинала себя за эту слабость.
Он обернулся. Наши взгляды встретились. В его глазах — тот же мятеж, та же внутренняя борьба.
Молчание стало невыносимым. Я хотела что-то сказать, но тело не слушалось. Я стояла и пожирала его взглядом. Слова застряли в горле. В голове, словно в старом кинопроекторе, мелькали обрывки: первая встреча, первый поцелуй, первые объятия. Безумная любовь… Острая боль в груди была их немым эхом. И в его глазах мне почудилось то же безумное желание. Та страсть, что всегда пленяла нас.
Сколько у нас было таких безумных мгновений?
— Прости, — прошептала я, и голос предательски дрогнул.
Он молчал. А я, словно трусливый зверёк, бросилась в комнату к сыну.
Через полчаса Илья спустился на кухню. Безупречно выбритый, в отглаженном деловом костюме, он выглядел одновременно официально и до неприличия соблазнительно. Даже слишком. И это всё теперь будут видеть другие. Или уже видит та, кому всё это принадлежит?
В груди кольнула острая боль, пропитанная едкой ревностью.
Я смотрела на него, и на мгновение провалилась в наше общее прошлое.
Он был бы образцом классической красоты, если бы не крошечный шрам на подбородке, не этот холодный блеск чёрных глаз и не усмешка, в которой таилась жестокость. Ещё до брака, когда он упорно добивался меня, эта жёсткость ощущалась. Качество, заставлявшее меня его побаиваться, пока я не познала его во всей «красе». Илья мог быть очень жесток.
Да что «мог» — он и есть жестокий. Его гнев я ощутила на себе сполна.
Он прошёл мимо, словно я невидимка, и направился к сыну.
Сердце болезненно сжалось. Его отстранённость, этот ледяной взгляд прожигали насквозь. Хуже ненависти — равнодушие. Ненависть предполагает хоть какой-то отклик, эмоцию. А это… пустота. Словно я — призрак, тень из его прошлого, не существующая в настоящем.
Я пыталась унять дрожь в руках. Вспоминала, как он смотрел на меня когда-то. С любовью, с обожанием. Как целовал мои руки, шептал нежные слова. Куда всё это делось?
— Ты сегодня во сколько будешь дома? — сорвался у меня глупый, ненужный вопрос, лишь бы разбить тишину.
Мгновение — и я поняла ошибку. Его взгляд стал абсолютно ледяным.
— Вопросы ещё будут, или только этот? — бросил он безразлично.
— Это невыносимо, — вырвалось у меня сквозь зубы. Не думая, уже тише, чтобы не слышал сын, прошипела: — Меня не волнуют твои планы. Я спросила, только чтобы знать: ты заберёшь сына из сада? Или мне?
— А тебе уже в напряг?
— Нет, мне в радость. Я бы с удовольствием жила с сыном в двух тысячах километров от тебя.
— Можешь свалить. Только без сына.
— Ты жестокий. Ты готов разлучить сына с матерью.
— Да. Если мать — та, которую я увидел два года назад.
— Ты не мог ничего увидеть! Я бы никогда…
— Давай закончим на этом. Мне сейчас, честно, насрать на это и на тебя. Ты тут только ради сына.
Я облизнула пересохшие губы, взяла чашку с кофе и отвернулась. Горячая жидкость обожгла горло, но вкуса я не чувствовала.
Слёзы предательски подступили, но я отчаянно сдерживала их. Не хотела, чтобы он видел мою слабость. Не хотела давать ему повод для нового пренебрежения. Заставляла себя дышать ровно, вдыхая и выдыхая, пытаясь усмирить внутренний шторм.
Это так больно. Но доказывать что-то я не буду. Лучшая месть — ответное равнодушие. Посмотрим, как ему будет «насрать».
— Ты прав, — сказала я на удивление спокойно. — Не нужно трогать прошлое. Пусть всё, что нас связывало, останется там. Сейчас у нас есть сын, которому нужны и мама, и папа. А наша личная жизнь — это личное. Когда-нибудь у каждого появится новый человек, своя семья. Но сын останется нашим общим. Так давай ради него общаться без упрёков.
— А что, милая, уже подыскиваешь себе кандидата? — с усмешкой спросил он. А я-то прекрасно помнила, какой он собственник.
— Почему нет? Я до сих пор хочу троих детей, — с напускной невозмутимостью парировала я.
— Ты бы этого-то ребёнка воспитала, — зло бросил Илья.
Бинго! Мы ревнуем. Дешёвый трюк, но он сработал.