Петре и Лоренсу пора менять боевые позиции. Хватит им молчать. Вынуты из шкафа и сняты с плечиков вечернее платье и синий блейзер, блестящие ботинки и туфельки на высоких каблуках, ожерелья и галстуки. Мужчина и женщина. Наконец-то они будут в обществе, все четверо — родители и дети.
Лоренс тоже останется доволен — еще бы, возможность переключиться на нечто вполне конкретное, определенное, отрешиться от засыпанного льдом загадочного трупа в конюшне, от скользкого Найджела Форестеда, который ведет темную игру и ходит в белом, от неуловимого доктора Чилкотта, который мелькает буквально повсюду.
112. Некоторые границы не нуждаются в кордонах, нарушить их просто немыслимо. Такова граница между «Пайн-пойнт-инном» и «Аврора-сэндс».
Разве не удивительно, что взрослые люди культивируют подобные мифы — легендарные предрассудки, с незапамятных времен разделяющие обитателей двух гостиниц?
Вряд ли удастся перечислить все, что приходит на ум, когда я думаю о том, как мы ненавидим пайн-пойнтских, как возводим напраслину на все стороны их жизни, черним их вкус, их машины и браки, их культурную серость и отсутствие интеллектуальных интересов, их изнеженность, о которой свидетельствует бесконечная вереница тележек с клюшками для гольфа, хотя игровой круг включает всего-то девять лунок. А еще обнесенный стальной оградой бассейн возле океана.
Сегодня вечером мы проникнем на их территорию. Под видом гуляк На деле же лишь затем, чтобы вернуть Лили Портер домой.
113. В холле «АС» восседал на своих местах весь Стоунхендж во главе с Арабеллой, озирая поверх очков в стальной оправе окружающее пространство. На верхней площадке лестницы я помедлила: не забыла ли, как сделать свой выход эффектным, не скатиться по ступенькам? Я прижала руку с сумочкой к бедру, приподняла тяжелую тафтяную юбку. Мне вспомнились многие годы, когда мы с мамой каждый вечер спускались вниз в парадных туалетах. Но так было года до 1955-1956-го, тридцать, а то и больше лет назад.
Это платье я надевала один-единственный раз, прошлой осенью, в тот вечер, когда официально стала членом Академии. Еще до сердечных недомоганий и смерти мамы. Держалась я тогда прямее, по-моему. Держалась прямее, казалась выше ростом, меньше боялась отвисшей груди. Такие платья — строгого покроя — Мег называет радость мазохиста. Сплошь прямые линии, квадратный вырез, бархатная вставка на груди, в самый раз для жемчуга. Ношу я его без пояса, хотя талия у меня есть. Мне нравится его отклик на движения, нравится его обманчивая тяжесть. Нравится прикосновение плотного шелка к ногам. Терпеть не могу ткани, которые как бы и не чувствуешь. Стало быть, платье у меня из тафты, черной, проплетенной нитями цвета зеленых листьев и берлинской лазури. Туфли же из зеленовато-синего атласа. А довершает наряд китайский жакет, затканный серебряными птицами и кобальтовыми драконами.
Памятуя об Арабелле, я еще на верхних ступеньках распахнула жакет. Хотела выгодно продемонстрировать подкладку. Темно-розовую. Выглядит она потрясающе, я знаю. Жаль, я не актриса! Ну да ничего, постараюсь сделать все, что могу — я приподняла подол и спустилась вниз, на свет.
Арабелла увидела меня, и нить в ее пальцах поползла сквозь вышивку чуть медленнее. Иголка блеснула, словно рыбка, выпрыгнувшая из моря крепа на Арабеллиных коленях, — хорошо бы, она прыгнула по собственной воле, прямо ей в глаз.
Я улыбнулась. Но не сделала ни малейшего движения в ее сторону.
Весь Стоунхендж воззрился на меня.
— Несса… Ванесса… есса… — услышала я. Точь-в-точь змеиное гнездо.
С террасы неторопливо вошли Найджел и Мэрианн. Желтые ботинки Найджела были в ярко-зеленых пятнах от травы. Судя по всему, он их еще не заметил. И лучше бы не замечал, пока не окажется на ярком свету, посреди холла, в центре всеобщего внимания. Полный конфуз. И поделом, давно пора. Он приближался ко мне, но до сих пор ни разу не бросил взгляд вниз.
— Вы надели китайский жакет, — изрек Найджел, с бюрократической авторитетностью — очевидное ничем не грозит.
Я промолчала.
— Прелесть, — сказала Мэрианн и тотчас дерзко протянула руку, потрогать. — Настоящий?