– «И тогда пришел бык, и выпил воду, которая потушила огонь, где горела палка, которою били собаку…».
«Это символы», – думала Лиза. – «Но зачем, к чему ведут эти символы?»…
Заунывно гнусаво неслось с амвона:
– «Били собаку, которая укусила кошку, которая съела козленка, купленного моим отцом за два цуцима…».
Лиза бывала в Бронксвилле, еврейском квартале Нью-Йорка, она видела еврейское «гетто», с его узкими и грязными улицами, полными еврейской бедноты. И теперь ей представилось это «гетто». Ей казалось, что она слышит надрывный, заливистый плач бесчисленных грязных детей в лохмотьях, гортанную перебранку евреек и ссору из-за съеденного кошкой козленка. Об этом козленке все читали и читали:
– «Одного только козленка… одного только козленка… И тогда пришел палач, и убил быка, который выпил воду, потушившую огонь…».
Все исчезало, убивалось, уничтожалось.
– «И тогда пришел ангел смерти и убил палача, который убил быка, выпившего воду… И тогда пришел пресвятой, слава ему… и убил ангела, убившего палача…».
За стенами синагоги бушевала гроза. Тяжелые градины били в окна. За стенами синагоги были улицы самого современного города, мировой столицы, верх цивилизации. Там стояли дома в сто с лишним этажей, небоскребы, вавилонские башни. Там в три яруса, глубоко под землю, уходил темный и душный «субвей», там была сверхчеловеческая культура… здесь, с серьезным видом, вычитывали:
– «Тогда пришла палка и побила собаку, которая укусила кошку, съевшую козленка, купленного моим отцом за два цуцима»…
Умиротворяя впечатление от прочитанного, с амвона неслось:
– Слава Тебе, вечный Бог наш, Царь вселенной… Ты освятил нас своими наставлениями и повелел нам считать дни Омера…
В открытые двери были видны таинственные, священные свитки «торы». Яркий, волнующий белый свет упадал на них. Кантор пел:
Тихо угас свет над «торой», точно растаял. Медленно задвинулись узкие двери.
Чтец читал о египтянах, мучивших еврейский народ, читал о древнем-древнем, что когда-то происходило в жаркой, полуденной стране, где жили гонимые евреи. Ни забыть, ни простить этого они не могли…
Сосредоточенная тишина стыла в синагоге. За стенами ее лил дождь. И не могла уйти Лиза от всего этого таинственного, чужого, жуткого и страшного.
Всею душою ощутила она здесь чувство своей обреченности, то чувство, которое она познала первый раз, когда, под утро, вернулась Татуша и поведала матери о своем безлюбовном падении.
Вдруг все сидевшие в синагоге насторожились и подняли головы. Раввин взошел на деревянную кафедру, устроенную с одной стороны амвона.
На прекрасном английском языке, без акцента, короткими фразами, как бы внушая слушателям, пророчествуя им, как древние пророки, начал свою проповедь раввин, и Лиза поняла, что это-то и было самое главное в богослужении.
– Раввин Стефен Вейз требует от нас создания всемирного еврейского центра для объединенной борьбы за права евреев, как нации. Не будим подражать германским евреям, предающим еврейскую нацию ради земных благ, говорящим: «Мы не евреи, а германские граждане еврейского вероисповедания». Нет, мы гордо скажем: «Я не американский гражданин еврейского вероисповедания, я – еврей!»… Стефен Вейз сказал про себя: «Я еврей, а не американец… Я американец 63 года, но я еврей 4000 лет»…
Из глубокой и темной дали юных лет учения поднялось в душе Лизы страшное воспоминание о ее увлечении профессором Ротшпаном. Тот говорил, что жизнь – мгновение, яркая точка, вдруг загоравшаяся в кромешном мраке беспредельности и так же внезапно потухшая. Ни прошлого – до рождения, ни будущего – после смерти… Ничего… У Стефена Вейза было четырехтысячелетнее прошлое, у него, несомненно, есть и будущее еврейского народа…
В дни студенческой жизни Лизы, уже при новом правительстве, когда трезво взглянули на сущность евреев в Германии, Лиза слышала от других профессоров и руководителей молодежи о сущности еврейства, об учении «Каббалы» и «Талмуда». Лиза узнала тогда, что евреи считают, что только они – люди, народ, Богом избранный; все остальные – «гои», а гои – все равно, что животные. У них нет ни души, ни бессмертия. И жалеть гоя, соболезновать о его смерти, не приходится. И, если гой мешает еврею – устранить его нет греха. Его можно убить. Девушку-христианку можно продать, как продают собаку…