Открываю ящики в столе, будто они могли мне ответить на мой вопрос, но кроме рабочих документов отца там не было ничего полезного. Я даже просматриваю документы на столе, но там тоже ничего полезного нет. Книжный шкаф я даже не пытаюсь осмотреть. Подхожу к небольшому стеллажу, где отец хранил папки с документами и принимаюсь изучать корешки больших черных папок. Контракты, договора, соглашения, и только одна без подписи. Ее корешок потрепан, будто ее открывали много-много раз.
Достаю ее, попутно пытаясь запомнить ее положение и местонахождение, что бы отец ни узнал о моем проникновении в его кабинет. Сажусь обратно в кресло и раскрываю папку. Строки бегут перед глазами, а каждое слово бьет по моему сердцу ржавым грязным гвоздем. Каждая буква и каждая запятая рвет мою душу в клочья, заставляя слезы течь по щекам. Я читаю страницу за страницей, чувствуя, как мой маленький мир рассыпается, словно карточный домик.
Ложь. Все это время ложь была внутри меня. Она глубоко впустила свои корни в мое сердце и душу и я совершенно не обращала на нее внимание. Все эти десять лет ложь была внутри меня.
Отец заходит в кабинет и когда видит меня недовольно хмуриться. Он бросает документы на стол и скрещивает руки на груди в недовольном жесте.
-Не помню, что бы давал тебе разрешение заходить сюда. – он видит мой распухший от слез нос и красные глаза но позы своей не меняет. Лучшая защита – это нападение.
-Тут не хватает несколько страниц. – без эмоциональным голосом отвечаю я.
-Что, прости? – я пододвигаю ему папку, и когда он ее видит, в его глазах проскальзывает страх. Папа усаживается в кресло напротив меня и раскрывает папку. Зачем? Он и так прекрасно знает ее содержание.
-Здесь не хватает несколько страниц. – снова повторяю я вытирая влагу с щек. Отец закрывает папку и потирает переносицу. – Ее никогда не было, верно? – каждое слово дается мне с большим трудом. Кажется что мое горло напичкано разбитым стеклом. При каждом слове оно царапает горло, причиняя боль.
-Бекка, - в голосе отца столько боли и отчаянье от чего мне становиться еще хуже. – Мне так жаль, что ты узнала об этом.
-Вот почему ты так злился когда я заводила о ней разговор. Ты запрещал маме и Бену говорить о ней, просто потому, что ее никогда и не было. Всегда был только Бен и я. – мне больно. Ужасно больно.
-Милая, мне так жаль. – отец кажется таким подавленным и разбитым. Его плечи опущены, а в светлых глазах большая боль, он будто постарел лет на десять за наш недолгий разговор.
-Расскажи мне. – я сглатываю противный ком в горле останавливая новый поток слез. – Расскажи, как она появилась.
Отец молчит. Он виновато смотрит на меня, и я даже не представляю насколько ему тяжело начать.
Винила ли я его за ложь о «сестре»?
Винила.
Хотела ли я узнать правду?
Безусловно.
Именно поэтому я решила, что не сделаю поспешных выводов, пока не слышу его часть истории, которая дополнит описанное в черной папке. Я могла разозлиться высказать ему все, что я думаю по этому поводу и уйти. Могла накричать на Бена и обвинить его во лжи и в той игре, которую он поддерживал. Могла обвинить маму, но все это время они были рядом со мной. Значит, есть еще одна сторона медали, о которой я не знаю. И показать ее может только отец.
Отец ставит на стол два стакана, а затем разливает по ним янтарную жидкость бурбона. Один он ставит передо мной, второй крутит в руках, а затем залпом осушивает его. Мистер Кэсл наливает себе еще и усаживается напротив меня.
-Мы нашли тебя на обочине шоссе. – тихо начинает он. – Ты была в ужасном состоянии. – я могла себе представить. В папке были фотографии. Многочисленные синяки и гематомы, порезы, ушибы. Сломаны два ребра и травма головы. Могла ли меня сбить машина? Или быть может, я наткнулась не на тех ребят? В папке отсутствовали записи о том, что произошло. – Мама вызывала скорую, пока я вез тебя домой. Я так боялся, что не успею. – в его глазах стоят слезы и мне хочется его обнять, но я себя сдерживаю.
Допиваю одним глотком бурбон, чувствуя, как алкоголь скользит, внутри принося тепло и небольшое расслабление. Отец отпивает со своего бокала и наливает мне еще. Сейчас, я чувствую себя так мерзко и отвратно, будто меня окунули с головой в мусор, по иронии судьбы так и было. И сделала это я сама. Я так злилась на них из-за сестры, говорила такие ужасные вещи. Но они все равно терпели все это, терпели все унижения и все мои выходки. Потому что любили меня. Я была отвратной дочерью.
-Помню, как занесли тебя домой и я держал тебя на руках. Ты смотрела в потолок, и твои такие прекрасные голубе глаза как у твоей мамы, гасли. – я замечаю как дрожат руки у отца. – Ты была жива, но умирала внутри. Это страшно Бекка. Очень страшно.