— Да, это верно.
Аугусто смотрел на новобранцев с жалостью. Слабые, беспомощные. Никто из них еще не был на фронте. Аугусто вспомнил, как он сам и его товарищи получили боевое крещение. С тех пор прошел год. Это казалось невероятным. Теперь они уже бывалые солдаты, ветераны. Они многое пережили. А эти парни… Он смотрел на их жалкие, вымученные улыбки. На широко открытые, изумленные глаза. Они толкали друг друга локтями и строили рожи, точно мальчишки в школе. Он видел их руки, посиневшие от холода. Они их терли изо всех сил или же, согнувшись, прятали между колен. Ростом все были невысокие, худые, совсем еще подростки.
Он смотрел, как они шли к позициям. О чем-то возбужденно говорили и без причины смеялись. На позициях их ждали нечеловеческие страдания, холод, снег, грязь, бесконечные караулы, бессонные темные ночи в лесу, когда рядом с тобой только дождь и ветер и постоянный страх перед новыми атаками неприятеля. Они уходили все дальше и дальше, шлепая по грязи, под дождем, который лил с серого неба, и на боку у них болтались тощие, пустые планшетки. Они шли, подняв плечи, втянув голову в ворот гимнастерки, волосы торчали дыбом, кожа от холода покрылась мурашками.
Еще несколько ночей под проливным дождем враг ожесточенно атаковал. Затем фронт националистов начал лихорадочно активизироваться. Уже не ездил то с зажженными, то с погашенными фарами жалкий грузовик. День и ночь прибывали вереницы машин. Город кишел солдатами всех родов войск; подкатили зенитные батареи. Вражеская артиллерия смолкла, самолеты больше не появлялись.
Даже погода улучшилась. И хотя еще стояли холода, каждый день выглядывало солнышко. Солдаты наконец ходили в сухой одежде, спали под сухими одеялами. Чаще стали смеяться, с нетерпением ожидая контратаки, чтобы отомстить за все страдания и лишения, которые им пришлось так долго сносить. Многие солдаты поделились с новобранцами одеждой, одеялами и местом для ночлега.
Борьба была ожесточенной. Республиканцы сдерживали неожиданный натиск врага. Гора святого Петра дрожала от взрывов. Казалось невероятным, что кому-нибудь удастся уцелеть после этого бешеного обстрела, который велся из десятков орудий. Непрерывно летевшие снаряды дугой соединяли оба фронта. Прибыли гаубицы и выпустили свой смертоносный заряд. Все вокруг полыхало, содрогаясь от бесконечных залпов. Гора потонула в облаке порохового дыма и погрузилась в молчание, вселявшее ужас. Жуткая тишина, которая так хорошо знакома солдатам. Лежишь под яростным обстрелом, прижавшись к земле, и ждешь, когда он кончится и начнется атака… На горе святого Петра не раздавалось ни единого выстрела, националисты пели и смеялись, кое-кто сочувствовал противнику: «Бедняги!»
Гору захватили через несколько дней, забросав неприятеля гранатами и выбив его оттуда штыковой атакой.
Батальон Аугусто отвели к реке и направили на ликвидацию последних очагов вражеского сопротивления. Еще несколько батальонов подготовили к наступлению. Саперы перебросили через реку деревянный мост, обеспечили переправу. И вдруг приказ отменили. Батальон Аугусто возвратился в город. Там царило полное затишье. К некоторым офицерам приехали жены, к солдатам — родные. Аугусто совсем лишился покоя. Однажды утром его вызвал к себе лейтенант Барбоса.
— Только что пришло разрешение предоставить отпуска. Хочу поговорить с Пуэйо. Я не забыл своего обещания.
— На каком основании? — спросил капитан.
— Его родители живут на севере. Несколько месяцев он ничего о них не знает. Он просил отпуск, еще когда освободили их городок. Я ему обещал. По-моему, это справедливо.
— Хорошо, хорошо, пусть едет! — мрачно согласился капитан.
Аугусто обрадовался этому известию. Берта писала, что лейтенант Ромеро тяжело ранен, но в последнем письме сообщила, что ему стало заметно лучше и, вероятно, скоро его разрешат перевезти в Сарагосу. Аугусто надеялся повидать девушку на обратном пути.
Аугусто в Сарагосе. Поезд стоит здесь несколько часов. В доме, где Берта и ее сестра снимали квартиру, сказали, что они еще не вернулись. Аугусто предвидел это и все же пришел сюда. Он бесцельно бродит перед домом, зная, что балкон из ее комнаты выходит на улицу. Берта как-то писала ему: «Сижу здесь и мечтаю, что дождусь тебя, как дожидалась в Айербе. Что ты с минуты на минуту появишься, что придет такой день, когда ты навсегда останешься со мной». Аугусто ходит перед балконом. Потом долго стоит на углу. Если бы он мог ее увидеть хотя бы издали! Увидеть своими глазами, оживить в памяти, заставить слиться воедино ее облик, который он так долго лелеял и ласкал в своем воображении, с ней самой. Это было бы ему утешением в долгие часы страшного одиночества, которые вскоре вновь ожидают его. Ему дали короткий отпуск: всего пять дней. Обнять родных и вернуться. Ему грустно. Последние месяцы он часто думал об этой радостной минуте, но сейчас его не покидает щемящее беспокойство. Что он им скажет? О чем станет говорить? Они не поймут его. Это даже лучше, и все же ему тоскливо. Снова придется одному нести свое тяжкое бремя. Он ничего им не расскажет. Немного солжет. Конечно, ему будет нелегко. Потом скажет «прощайте». Скажет, так и не обняв. И уйдет, унося с собой свою страшную тайну, с тяжелым сердцем, которое столько выстрадало за эти месяцы. Так и не пролив ни единой слезы. Он не посмеет броситься к ногам матери, прижаться головой к ее груди и заплакать. Не посмеет сказать ей, как он страдает, боится, как он одинок, как ему нужно, чтобы его приласкали и утешили. Да, да! Как ребенка! Как маленького ребенка. Ничего этого не будет. Он знает. Он будет им улыбаться и молчать. Может быть, увидит Берту — и тоже будет молчать. Потому что Берта- i он думает об этом с грустью — тоже не поймет его. Он скажет всем «прощайте». Скажет с улыбкой, но вернется в окопы с кровоточащим сердцем. Довольный тем, что уберег их от тяжелых переживаний, а сердце его будет рваться на части.