Не надо было брать отпуск. Он понимает это. Ведь через несколько дней он снова вернется в окопы, к опасностям и страданиям. Зачем? Нет, он должен был это сделать. Сделать ради отца с матерью, ради сестры. Так им будет легче! Ну, а он? Если бы он мог остаться дома. Навсегда! Как это было бы чудесно! Тогда бы Берта и он… Он не смеет об этом думать; этого никогда не будет. Зачем, если он снова должен вернуться на фронт? Чтобы еще сильнее разбередить свою рану? Снова с тоской цепляться за прежнюю жизнь, которая сейчас ему так далека? Ему гораздо лучше в окопах, с солдатами. Солдаты теперь для него свои, только они его понимают. Им не надо ничего говорить, ничего объяснять. Они сблизились, сдружились, сроднились. Солдат все поймет без слов, его не надо стыдиться, не надо бояться причинить ему боль, от него не надо скрывать, что тебе холодно, страшно и что ты страдаешь. Можешь назвать его «братом», и он станет тебе братом. Роднее брата по крови. Для солдата на передовой дом — это окопы, а семья — товарищи.
Аугусто идет по Сарагосе. Город бурлит. На всех балконах знамена и пестрые ковры. Начало сентября. Аугусто решает, что, вероятно, отмечается какой-нибудь праздник или юбилей. Но его это не трогает, он никого ни о чем не спрашивает. На площади прогуливается народ, по-праздничному нарядный. Элегантные офицеры, расфуфыренные, улыбающиеся барышни, одетые с иголочки солдаты и несколько таких же парней, как он: небритых, грязных, обтрепанных. Аугусто видит, как они выныривают из клокочущей толпы и быстро шагают по тротуарам, подавленные, пристыженные; они идут в предместья. Там они смогут зайти в какую-нибудь грязную таверну, где женщины будут обнимать их без отвращения. Эти женщины проникнутся к ним состраданием и прижмут их к груди. Чудесные женщины! Надо отдать им должное. Они приласкают солдата, как никто другой. А солдат изольет им свою душу. Только им он сможет все рассказать. Им, этим «веселым» женщинам, влачащим горькое и безрадостное существование. Они поймут солдата. «Да, — думает Аугусто, — они поплачут вместе с солдатом и утешат его. Совсем по-матерински».
По площади Испании проходит батальон. Это уже второй или третий. Аугусто не считает. Толпа прижимает его к стене. Слышатся оглушительные крики, возгласы «ура». Несут знамена. Он не видит их. Кто-то больно наступил ему на ногу. Какой-то толстый, красномордый мужчина, лоснящийся от жира. И даже не извинился. Наверно, не заметил. Такие люди привыкли твердо ступать по земле. Аугусто болезненно морщится. Мужчина бросает на него злой взгляд. Он высоко поднимает свою увесистую ручищу. Во всю глотку орет «ура». Осуждающе смотрит на Аугусто. Аугусто тоже поднимает руку. Мужчина смотрит на него требовательно, грозно. Когда знамена проплывают мимо, он что-то сердито бормочет. Аугусто смешно. Он знает, о чем думает толстяк. Ему бы только кричать «ура» да повыше поднимать руку. Он платит налоги и наживается на войне. А солдаты? Для того они и существуют на свете, чтобы таскать для него каштаны из огня. Он уходит надутый, разъяренный. А потом, дома, рассказывает. Рассказывает, кушая цыпленка, меж тем как Аугусто грызет сухую корку, которую захватил с фронта, и режет заплесневевшую колбасу прямо под открытым небом на скамейке опустевшего бульвара.