— Вот сволочь! И почему я на него не донес! Теперь жалею. Пользуются нашей добротой. А мы страдаем. Представляете, если бы я не посмотрел на него, он бы даже знамя не приветствовал. У него все лицо перекосилось, будто живот схватило. Уверен — от злости! Наверное, подпольщик, один из тех красных, что еще тут сшиваются. Почему я не велел его задержать?
Аугусто не весело. Он заходит в кафе. Подходит к стойке и заказывает пива. Это одно из лучших кафе. Рядом сидят две девушки. Обе очень миленькие, элегантные, надушенные. Они болтают с двумя мужчинами лет по тридцать. Мужчины смотрят на Аугусто и что-то шепчут девушкам. Те испуганно оборачиваются. Берут свои рюмки и уходят. Аугусто не удивляется. Он уже привык. Так случалось много раз. Когда он ездил за продовольствием в Сарагосу и другие города или приходил прямо с передовой, грязный, небритый, пропахший дымом, конюшней, салом, люди в кафе и барах избегали садиться рядом с ним.
Барышни с ужасом думают: «Фу, он, должно быть, завшивел!» Да, это верно, у него вшей полным-полно — сотни. Барышни правильно поступили. И все же ему сегодня до боли грустно и обидно, что существует такая жестокая не справедливость. Аугусто расплачивается за пиво и идет на вокзал. Здесь полно народу, особенно солдат. Все скамейки заняты. Он смертельно устал. Ложится прямо на перроне и лежит, неподвижный, опустошенный, вперившись взглядом в потемневший потолок.
Аугусто только что приехал. Попрощался с солдатами, которые подвезли его на грузовике. Машина трогается. Он остается один на дороге. Совершенно один. Вокруг ни души. Сегодня его не встречают, как прежде, когда он возвращался домой, многочисленные Аугусто. Восьмилетние, десятилетние, четырнадцатилетние, шестнадцатилетние… Они строили ему рожи, улыбались. С улиц, балконов, стен, из сада, с яблонь. Нет ни их, ни воспоминаний. Вот он, городишко, грязный, запаршивевший, серый. Аугусто смотрит на него, точно миновали века, точно он здесь чужой, существо из совсем другого мира. Не прошло и полутора лет с тех пор, как он отсюда уехал и все здесь стало для него чужим. Что с ним? Кто этот человек, идущий по улочке? Кто этот человек, который все полтора года изо дня в день мечтал о той минуте, когда он обнимет родных. И вот теперь, на пороге своего счастья, даже не улыбнется?
Ему очень тоскливо от того, что этот мир уже не принадлежит ему, что он как мертвец, который смотрит на прошлое из своего непоправимого одиночества.
Вот и его дом. За стеклами галереи он увидел младшую сестру. Ее лицо показалось ему скорее встревоженным, чем обрадованным. Она сразу же скрылась, огласив дом ликующим криком; как прежде, когда он приезжал в отпуск. Она выбегает ему навстречу. Крепко обнимает, целует, плачет. Аугусто вдруг охватывает огромная радость. Его любимая, ласковая сестренка. Роса! Слезы застилают ему глаза. Он расплачется сейчас от жалости, нежности, счастья. Уходят его беспокойство, его страхи. Он все расскажет родителям, все объяснит им. И они утешат его. Поймут. Они вернут ему природу, воспоминания, любовь. Он еще не совсем понимает, что ему нужно, чего он хочет. Он только чувствует, что ему нестерпимо тяжело. Что грудь его разрывается от тоски. Но теперь они его утешат, окружат его заботой. Излечат его.
— Мама и папа больны, им очень плохо, особенно маме, — и Роса судорожно всхлипывает на груди брата.
Аугусто пугается. Он уже не думает о себе. Выражение его лица меняется. Он будет мужествен и попытается быть веселым, чтобы не тревожить родителей, чтобы к их огорчениям не прибавить своих. Он будет молчать. Это его долг, продиктованный любовью. Он будет молчать. Аугусто не эгоист. Он не думает: «А как же я?» Он уже не думает о себе. И сразу возвращается беспокойство. Что-то кричит в нем: «Ты — один! Ты и этот твой человек с фронта. К нему ты и вернешься. И никто не узнает о его существовании, не догадается поговорить с ним и не вытрет ему слез». Аугусто обнимает отца и мать. Прижимается к любящему сердцу. Они плачут. Аугусто улыбается. Долой печаль! Они видят его счастливым, они хотят видеть его счастливым. Мать и отец внимательно разглядывают его. Они пытаются прочесть, что скрывается за его улыбкой, они не хотят быть обманутыми, они хотят понять его. Они не станут говорить ему о своих горестях, об ужасных голодных днях и пережитом страхе. Они только скажут: «Было трудно с едой». О других своих бедах они не проронят ни слова. Зачем его огорчать! А он? Почему молчит он? Почему скрывает за этой улыбкой гримасу боли и страха?
— Как вы там на фронте? — спрашивают они.
И мать настойчиво задает все новые вопросы, она не верит, она обо всем догадывается.