— Красный! Красный! — негодующе бормотал он. — Чтоб вам пусто было, бездельники!
Он яростно сплюнул и удалился с победоносным видом.
В батальоне было несколько убитых и много раненых. Потери были бы еще больше, если бы не Метис, смуглый коренастый парень. Он стоял возле самой дороги. Его ранило в живот выстрелом с броневика. И в этот же броневик его положили, уже умирающего. «Мы националисты», — были его последние слова.
Броневик с красно-желтым знаменем двинулся дальше, и оба батальона вошли вслед за ним в город.
Случай с Аугусто и другими каптерами тоже казался невероятным.
Четыре грузовика с обозом выехали в Суэру на другой день после отправки батальона. Ехали по шоссе. Никто не подозревал, что большая часть дороги находится в руках противника. Остановились у контрольного поста. Там стояло несколько солдат.
— Можно дальше ехать по этому шоссе?
— Можно, приятель, кажется, можно, — ответил один из них.
Аугусто вспомнил все, что пережил, когда ехал в Уэску на легковой машине. Он встревожился, но промолчал. Взобравшись на самую верхотуру обоза, каптеры, повара и помощники каптеров пели и смеялись. Они спокойно миновали тридцать километров вражеской территории. Не прозвучало ни единого выстрела. Их встретили восторженными аплодисментами и криками.
— Что случилось?
— Как что?
Накануне на этом же участке дороги враг захватил грузовик, который возил продовольствие для второй роты и задержался в соседней деревушке, недалеко от Суэры. В нем ехали младший лейтенант и человек шесть солдат. Никому из них спастись не удалось.
Командир батальона не поверил, что каптеры ехали по шоссе.
— Да вам это приснилось. Оно в руках у врага. Вчера они захватили грузовик второй роты.
— И все же мы ехали по шоссе, майор.
— Очень может быть! Очень! Но трудно в это поверить! Аугусто тоже удивляется. Ему жутко и тоскливо.
Он думает о погибших товарищах. О Ломасе, Асине, Кастро, об Алдаме. Но не может предаться этим волнующим воспоминаниям, не может позволить себе размягчиться. Он потрясен, напуган. Он пишет при тусклом пламени свечи своим родным. Несколько коротеньких слов: «У меня все в порядке».
Цензура не пропускает письма, в которых сообщается местонахождение той или иной части или говорится что-нибудь о положении на фронте. Боятся шпионажа и панических настроений в тылу. Этот запрет кажется Аугусто смешным. Он никогда не расскажет своим близким о том, что здесь происходит. Но случается — как вот сейчас, — ему хочется с кем-нибудь поделиться, хотя бы с сестрой. Сказать ей обо всем только для того, чтобы она погрустила вместе с ним. Только для того. И услышать хоть несколько ласковых слов в утешение.
Аугусто оглядывается вокруг. Его помощники и повара уже легли. Но они еще не спят. Он видит, как мерцают во тьме огоньки сигарет, и сердце его бьется спокойно. Только грудь сжимает тоска. Ему тревожно, грустно, но он не боится. Он понимает, что положение на фронте очень тяжелое. Вдоль реки, которая, течет через Суэру, густо растет тростник. Здесь проходит линия фронта националистов. Еще совсем недавно тут шли бои. Марокканцы прочесали заросли гранатами. Но враг еще вернется. Обязательно вернется. И тогда они могут попасть в окружение, если только марокканцы не сумеют сдержать противника.
Офицеры ничего не говорят об этом, но он видит их озабоченные, бледные лица. Приходит лейтенант Барбоса. Теперь, после смерти капитана Маркеса, он командует батальоном. Он делает несколько шагов и останавливается, погруженный в свои мысли. Несколько минут стоит неподвижно. Потом отчитывает кого-то и голос его срывается. Подходит к Аугусто и говорит, с трудом произнося слова. В голосе его слышится сочувствие. Добрый от природы, он сейчас особенно заботлив. Аугусто знает, что это значит. Другие офицеры тоже сосредоточенны и сдержанны, как Барбоса. Те же участливые лица, дружеское обращение. Рядом с ними гуляет смерть. Она пугает и роднит людей. Человеку все прощают перед смертью. И они, стоя сейчас на краю чужих, а может быть, и своих могил, ищут дружескую руку, взгляд, поддержку.
Глава четырнадцатая
Аугусто проснулся на рассвете от взрыва фугаски. Но даже страх не мог заставить его шевельнуться. Сердце бешено колотилось, бомба взорвалась где-то рядом, и напуганные Кастильо и Негр принялись его тормошить.
— Гусман, Гусман, вставай, бомбят!
Аугусто рассвирепел. Что они думают, он оглох? Его душила злоба. Война. Сколько она еще продлится? В бешенстве он оттолкнул их.