Аугусто смотрел на дорогу. Ему это казалось невероятным. Прежде она была такая пустынная и враждебная. А теперь здесь солдаты, девушки. Солдаты ходят вразвалку, какие-то развинченные. Точно напряжение этих дней растянуло их мышцы и теперь они им слишком велики.
В Суэре пробыли еще несколько дней. Местные жители улыбались им, обращались приветливо. Аугусто поболтал немного с той самой девушкой, чей дом разграбили солдаты. Она улыбалась. Гусман напомнил ей их разговор.
— Я была эгоисткой. Мне следовало дать вам еще белья. Столько солдат погибло! Как мне их жаль, если бы вы только знали… Как отчаянно вы сражались!
— Я-то нет, а вот те, кто был в траншеях! Ты даже не представляешь, какие это храбрецы.
По утрам Аугусто ходит купаться на реку. Здесь с наслаждением плескались в воде солдаты. Марокканцы стирали белье. Они терли его руками, сидя на корточках, или топтали ногами.
Педро Рока, писарь из первой роты, тоже купался здесь. Аугусто был мало знаком с ним. Как, впрочем, и с другими каптерами, их помощниками и писарями. С ними он дружбы не водил. Сам не знал почему. Объяснял это тем, что между ними слишком мало общего. Хотя и не был в этом уверен. А может, дело в другом? Ведь с солдатами его роты и батальона общего у Аугусто еще меньше. Многих он даже не знал по имени, ни разу не обмолвился и словом. Самые образованные из них едва умели читать и писать. И все же он любил их, волновался за них. Они казались ему простыми, сердечными. Ему нравилось заботиться о них, помогать им. Неужели он изменился, стал другим? Аугусто не анализировал своих чувств. Они вспыхнули как-то сразу, и он еще не успел в них разобраться. Вероятно, он считал, что каптеры, их помощники, писари и прочие нестроевые, как и он сам, подвергаются меньшей опасности, они не нуждаются в нем. А вот остальным он был нужен. К тому же нестроевые были самыми образованными в батальоне и относились к солдатам с явным превосходством, а многие даже с откровенным презрением. Некоторые солдаты обращались к Аугусто на «вы». Он делал вид, что сердится: «Оставь эти церемонии! Ты что, хочешь подлизаться? Я такой же солдат, как и ты. И даже меньше, чем ты, — так, не разбери поймешь».
На их долю выпадали самые тяжелые страдания, самые большие трудности. И чувство Аугусто становилось еще теплее.
Вот почему он так смутился и покраснел, когда лейтенант Барбоса сказал ему:
— Нас всех хотят представить к медали «За отвагу». Верховный штаб затребовал список особо отличившихся солдат. Ты среди них, — и довольный улыбнулся.
— Я, лейтенант? Но меня не за что награждать!
— То есть как это не за что? — вскипел Барбоса.
— Любой солдат в траншее сделал больше меня.
— А ты что? Сидел сложа руки? Ты находился на передовой, у самых брустверов, и честно выполнял свой долг. Мало того, отлично его выполнял!
— Ничего особенного я не сделал. А вот они…
— Ну, вот что! Довольно! Ты будешь в списке. Среди особо отличившихся! Ясно? И на этом поставим точку.
— Слушаюсь, лейтенант!
Аугусто ушел от него раздосадованный. «Я не заслужил этого», — думал он. И вдруг его охватила тоска. «Медаль? За что? За все перенесенные страдания? За тех, кто погиб в сражениях? И за тех несчастных, которых мы убили? Не надо мне никакой медали!»
Педро Рока был долговязым парнем с зеленоватой кожей, большими грустными глазами и длинным кривым носом. Выглядел он очень комично. Говорил хрипловатым голосом, и при этом на его вытянутой шее быстро двигался острый кадык. Плавать он совсем не умел. Отчаянно шлепал руками по воде, фыркал и тотчас же вставал на ноги — вода оказывалась ему по колено.
— Послушай, дружище! — сказал ему как-то Аугусто. — Ты так никогда не научишься плавать. Зайди поглубже. Да не бойся, не утонешь. На таких длинных ногах реку можно перейти вброд.
— Ты мне голову не морочь! На берегу вы все больно храбрые!