С Росой и Марией он все время дурачился. Он нашел, что девушки очень изменились. Одной уже исполнилось пятнадцать лет, другой шестнадцать. Обе были хороши собой. У Росы был болезненный, едва заметный румянец. «Ты похожа на романтическую героиню», — сказал ей Аугусто, смеясь. Мария была в расцвете красоты. Аугусто смотрел на них и удивлялся.
— Да вы уже совсем взрослые! У вас, верно, и женихи есть…
— Не говори глупостей! — И обе краснели, стыдясь родителей.
Потом девушки рассказали ему, что за ними ухаживает много парней.
— И за тобой? — насмешливо спросил он Росу.
— Вот дурачок! Ведь мне уже пятнадцать лет. Он обнял сестру. Прижался щекой к ее щеке.
— Ну ладно, не сердись.
— Пусти меня! — вдруг вырвалась Роса. И уставилась на него. — Ой, глядите! У него щетина! — Она провела рукой по его лицу. — У него борода! Вот смех!
Аугусто сразу принял независимый и даже презрительный вид.
— Подумаешь, новость!
— Погляди, Мария!
Мария тоже провела рукой по его лицу. Роса позвала мать:
— Мама, мама! Иди сюда скорее! У Аугусто борода!
Девушки вышили его инициалы на носовых платках, припрятали для него коробку английских сигарет, связали джемпер, сшили несколько рубашек. Готовили его любимые кушанья.
Вечерами они подолгу разговаривали. Он едва успевал отвечать на их вопросы — быстро и коротко.
— Вы, мужчины, воображалы!
— Но послушайте…
Они рассказывали ему о своих невинных похождениях, о благородстве своих поклонников, пересказывали содержание кинокартин.
Спать ложились поздно. Он чувствовал себя счастливым и немного ошарашенным. Никак не мог привыкнуть к мысли, что за сестрами уже ухаживают. «Неужели какого-нибудь мужчину они будут любить больше меня?» Это казалось ему невероятным.
Отец совсем недавно вышел в отставку по возрасту. У него было несколько ферм, работы на которых велись под его присмотром, и кое-какие ценности. Этого было достаточно, чтобы прожить безбедно. Отец часто делился с Аугусто своими планами. Давал ему советы и разговаривал с ним, как со взрослым. Аугусто это нравилось.
— Да, отец, — говорил он. — Не беспокойся. Иногда Аугусто уходил за город. Он с удовольствием лазил по горам. Забирался в самую гущу дубового и букового леса. Дружески, отечески похлопывал по стволам деревьев, как по крупу лошади.
Как-то лил проливной дождь. Он надел старый костюм.
— Куда это ты собрался в таком виде? — спросила Роса, смеясь.
— Хочу помокнуть под дождем.
— Вот сумасшедший!
Было не холодно. Дождь шел ласковый, приятный. Аугусто вспомнил зиму в Мадриде. Дни, когда ему приходилось бесцельно скитаться по городу без гроша в кармане, промокшему до нитки, окоченевшему под ледяным колючим дождем, который хлестал в лицо.
По улицам текли мутные от глины потоки. Лениво, торжественно проследовало несколько коров. За ними тащился теленок: большие испуганные глаза, уши да ноги. Промокшая, жалкая курица быстро перебежала дорогу. Две женщины разговаривали на крыльце. Под кустом розы отряхивался воробушек.
Дождь падал неторопливо, уверенно, осторожно умывая привычный пейзаж и выстукивая на листьях знакомую мелодию: дин-дон, дин-дон. Неслись потоки, вздымая пышную пену. Дул ветер и шевелил водяные нити, почтительно касаясь их, точно мантии епископа.
Горы звенели от дождя и ветра. Он добрался до луга с высокой шелковистой травой. Стебельки нанизывали на себя капли, словно хрустальные бусинки. Он тряхнул вереск, оливы и вышел из-под теплого пахучего душа, жадно вдыхая аромат и вздрагивая от наслаждения. Сквозь деревья медленно полз туман и обволакивал Аугусто душистой свежестью.
Он вприпрыжку сбежал в овраг. И издал дикий, радостный клич. За ним вдогонку неслись камни, выскользнувшие из-под ног, и благоухание жимолости, диких роз, папоротника.
Потом он вброд перешел речку, похлопывая по воде, словно по спине друга. Вода была выше колен. Сгущались сумерки. От дождя, который падал, точно серый пепел, они казались бледнее.
Вернувшись домой, Аугусто лег спать. До полуночи бушевали дождь и ветер. И дом не переставая пел во мраке. Была эта песня какая-то родная, уютная, словно квакание лягушек.
Аугусто поднялся с постели и вышел посидеть на крыльце. Далекий шум ветра нарастал, как лавина. Он представлял себе, как ветер с завыванием и свистом проносится через ущелья; со звоном врывается в долины; скрежеща, прочесывает густые заросли вереска на лугах и горных вершинах; сопит и тяжело отдувается, запутавшись в развесистых кронах деревьев; жалобно стонет и скулит на поворотах; срывает крышу, с силой ударяется о стены, обдавая окна потоками воды, и проносится, ворча и фыркая, чтобы торжественно скрыться вдали.