На рассвете прилетят бомбардировщики, потом вражеская артиллерия забросает их тоннами взрывчатки. Надо иметь стальные нервы, чтобы все это выдержать. На второй день стали пить. В складчину покупали коньяк. Бутылку передавали из рук в руки. Пили молча, без смеха, без песен. Прямо здесь же, на крыльце, и продолжали ждать. Кружилась голова, мутило. Они стояли с застывшими лицами, пошатываясь, сплевывая. Голова была ясной, но хмель делал их ко всему безразличными, ослаблял страх.
На мгновение засыпали, не в силах даже снять сапоги. Усталость валила их с ног, и они погружались в беспокойный сон, словно во мрак. А на рассвете снова стояли на крыльце в ожидании неминуемого налета вражеской авиации.
Особенно сильно бомбили на четвертый день. Сначала сбросили бомбы на позиции, потом на город. Кинулись в убежище, которое лавочник построил возле дома. На четвереньках с трудом протиснулись через узкий вход. Стены были каменные, толщиной почти в полметра. Потолок низкий, из бревен и щебенки. Здесь едва помещалось шесть человек. Вошла жена лавочника со свечой, осветив убежище желтоватым пламенем. Все посмотрели друг на друга и тут же низко опустили головы. От взрывов перехватывало дыхание, замирало сердце, кровь застывала в жилах, а потом снова начинала свой неудержимый, панический бег.
Взрывы все приближались, сверху донизу распарывая занавесь дня. От беспрерывных залпов земля ходила ходуном. Все молчали. А когда бомба рассекла пространство, каждый подумал: «Падает на нас». Широко разинули рты, точно опережая предсмертный вопль. Воздух раздирал мощный, пронзительный рев. Съежились, пытаясь втиснуть голову между колен. «Боже мой!» — простонала женщина. И сразу раздался оглушительный взрыв. Взрывная волна загасила свечу, захлестнула людей, и убежище содрогнулось. С потолка и стен посыпалась щебенка. Только лавочница продолжала бормотать сквозь слезы: «Боже мой! Пресвятая богородица!» Остальные молчали, погруженные в темноту. Снова в воздухе повисла бомба. Смерть витала над ними, леденила кровь. Земля содрогнулась от страшного удара, осколки звонко застучали по стенам убежища. И вдруг воцарилась настороженная тишина. Послышались далекие крики и рокот моторов. Солдаты выскочили из убежища. Самолеты медленно удалялись. Солдаты грозили им вслед кулаками и осыпали площадной бранью.
Пошли посмотреть, где упали бомбы. Одна взорвалась в пяти-шести метрах от убежища, посреди дороги. Воронка была неглубокой. Вдребезги разлетелся каменный край тротуара. В стене дома зияли пробоины.
— А еще говорят ложись, если не хочешь, чтобы тебя убило осколком.
— Это когда земля рыхлая.
— Пошли они к… матери со своей рыхлой землей! Бомба, от которой погасла свеча, упала по ту сторону дороги, в двенадцати метрах от убежища.
— Да, если бы эта бомбочка угодила в нас…
Она взорвалась на каменистой почве, пробуравив гигантскую воронку, в которой могло поместиться более пятидесяти человек.
— В ней, наверное, было килограммов пятьсот.
— Пятьсот? Тоже мне умник! По меньшей мере тысяча. С тех пор они прятались в сточной трубе, под мостом.
Ее брали штурмом женщины, мужчины, старики, дети, солдаты. Втискивались туда на четвереньках и сидели там скорчившись, чтобы не мешать движению воздуха и не задохнуться. Люди толпились возле трубы, бранились, отталкивали друг друга, кричали. И в трубе они продолжали ругаться и оскорблять один другого, до тех пор пока взрывы бомб не заставляли их смолкнуть и не объединяли в общем горе. Солдаты не очень церемонились. Они кидались к укрытию, отшвыривали женщин и лезли внутрь. Потом их стыдили: «Нечего сказать, храбрецы!» И они краснели. «Да, сеньора! — сказал как-то один из солдат. — Вы совершенно правы. Я боюсь больше, чем вы и все, кто здесь находится. Это верно. Потому что, когда заваруха на этом фронте кончится, вы останетесь спокойно жить в своем доме, а я снова отправлюсь под пули. Но если сейчас мне прикажут выйти и стрелять, я несмотря ни на что пойду. Вы меня поняли?»
Аугусто пытался подавить в себе страх. Он бежал к убежищу, испуганный, но улыбка не сходила с его лица. Однажды утром страх его был почему-то сильнее, чем всегда. Он оттолкнул какую-то женщину от трубы и влез первый.
Женщина лишь что-то проворчала, но Аугусто несколько дней мучила совесть.
Роту Аугусто непрерывно бомбардировали самолеты. Особенно в то утро. В этой бойне погибло много солдат, было немало тяжелораненых. Среди них Старик. Приехав в Хаку за продовольствием, Аугусто зашел в госпиталь навестить его. Голова Старика была забинтована.
— Привет, Старик! Тот открыл глаза.