Один из раненых все время рвался куда-то и, размахивая руками, отталкивал всех, кто его удерживал. «Слава Испании!» — выкрикивал он. Китель и рубаха на нем были разорваны, виднелась волосатая, вся в ранах грудь.
— В него бросили гранату. Он, кажется, помешался. Это был высокий, здоровенный парень. Его лицо было рассечено от рта до самого уха. Из дыры в щеке торчали зубы. Когда он кричал: «Слава Испании!», из этой щели и изо рта брызгала красная от крови слюна.
Раненых отвели в медпункт почти насильно, подталкивая, поддерживая под мышки.
Уже потом их спросили:
— Как это произошло?
— Они захватили нас врасплох. Их была тьма-тьмущая. Господи Иисусе! Нас закидали гранатами и уже схватили за жабры. Подобрались к самым проволочным заграждениям. Клянусь вам, до них можно было дотянуться рукой! Мы подпустили их поближе. В окопы полетели гранаты. Трех или четырех наших убили. Многих ранили. Еще минута — и они оказались бы в окопах. И тут мы… Братцы! Мы стали швырять в них гранаты. Скорее! Скорее! Возле меня стоял ящик. Я хватал гранаты сразу обеими руками. Выдергивал зубами кольцо. Одно, другое… бах, бабах!.. И снова хватал! Левой, правой! Господи Иисусе! Чтоб им пусто было! Чтоб они живьем отсюда не ушли! А увидеть их можно было только при вспышке взрыва. Ну и остальные так же, как я. Лучше уж умереть! Гранаты так и рвались! Черт бы их побрал! Вспыхивали как молнии, еще, еще… Разве такое выдержишь! — Он помолчал немного и добавил: — Да что и говорить, натерпелись мы страху… И уж если ты лежишь и не двигаешься, значит, в тебя угодила граната…
На другой день Аугусто увидел Кастильо. Роту перебросили на линию святого Килеса. Аугусто и солдаты из кухонного расчета грузили свое имущество на машины, чтобы переправить его в Санегуэ. Кастильо время от времени спускался в город с каким-нибудь поручением от капитана или просто что-нибудь купить. Ему удалось обратить на себя внимание тем, что он стремился угодить начальству и был готов в любую минуту выполнить любое поручение. Казалось, Пуэйо его очень ценил. Он беседовал с ним и держал его при себе то ли как связного, то ли как денщика. Аугусто обрадовался за Кастильо. Если капитан проникся к Кастильо симпатией, будет не так трудно перевести его на кухню. Аугусто посмотрел на Кастильо. Он знал, что тот смертельно напуган. Он видел это по его ввалившимся щекам, бледному как мел, осунувшемуся лицу и блуждающему взгляду.
— Это было ужасно!
— Да, я знаю. Мне рассказали.
Кастильо смотрит на него угрюмо: «Откуда тебе знать!» — и говорит:
— В непроглядной ночной тьме, под дождем… взрывы, стоны раненых. Какой это ужас!
Аугусто кладет ему руку на плечо. Легонько треплет.
— Не надо, дружище! Лучше не рассказывать. Кастильо умолкает. Смотрит на Аугусто. Он хочет еще раз попросить, чтобы тот попытался перевести его к себе, но молчит. Он знает: Аугусто сделает все, что в его силах. «Но почему бы ему не уладить это сразу?» — думает он с раздражением. Он понимает, что это зависит не от Аугусто, а от капитана. «Какое мне дело! Пусть уладит!» В глазах его сверкают злые огоньки, он опускает голову, потом поднимает. Он несправедлив к Гусману. Лицо у него уже не такое мрачное. Он смотрит на каптера с мольбой, отчаянием, со слезами. И у Аугусто сжимается от жалости сердце.
— Я добьюсь! — говорит он. — Вот увидишь, я добьюсь!
Рота Роки прибыла в городок на смену роте Аугусто. Рока зашел его навестить. Аугусто рассказал о Кастильо. Он все еще находился под тягостным впечатлением их недавней встречи. Рока выслушал друга с иронической улыбкой, недоверчиво. Интересно, как это Кастильо удалось побороть угрюмость капитана? Зачем ему это? Рока не любит Кастильо. Он считает его низким подхалимом и лицемером. Ему очень хочется сказать об этом Гусману — «этому наивному глупцу!» — но Гусман, кажется, готов за Кастильо в огонь и в воду. Да и как же иначе! Он всегда нянчился с Кастильо. Взял его на кухню, несколько месяцев не отпускал, невзирая на приказ о переводе его в другой взвод, а теперь собирается снова за него хлопотать. Рока слушает Гусмана. Качает головой. «Хорошо вести себя!» Этого недостаточно. Такое ничтожество, как Кастильо, не оценит заботы других. Впрочем, Рока, быть может, ошибается. «Кто знает!»