Аугусто идет по Сарагосе. Город бурлит. На всех балконах знамена и пестрые ковры. Начало сентября. Аугусто решает, что, вероятно, отмечается какой-нибудь праздник или юбилей. Но его это не трогает, он никого ни о чем не спрашивает. На площади прогуливается народ, по-праздничному нарядный. Элегантные офицеры, расфуфыренные, улыбающиеся барышни, одетые с иголочки солдаты и несколько таких же парней, как он: небритых, грязных, обтрепанных. Аугусто видит, как они выныривают из клокочущей толпы и быстро шагают по тротуарам, подавленные, пристыженные; они идут в предместья. Там они смогут зайти в какую-нибудь грязную таверну, где женщины будут обнимать их без отвращения. Эти женщины проникнутся к ним состраданием и прижмут их к груди. Чудесные женщины! Надо отдать им должное. Они приласкают солдата, как никто другой. А солдат изольет им свою душу. Только им он сможет все рассказать. Им, этим «веселым» женщинам, влачащим горькое и безрадостное существование. Они поймут солдата. «Да, — думает Аугусто, — они поплачут вместе с солдатом и утешат его. Совсем по-матерински».
По площади Испании проходит батальон. Это уже второй или третий. Аугусто не считает. Толпа прижимает его к стене. Слышатся оглушительные крики, возгласы «ура». Несут знамена. Он не видит их. Кто-то больно наступил ему на ногу. Какой-то толстый, красномордый мужчина, лоснящийся от жира. И даже не извинился. Наверно, не заметил. Такие люди привыкли твердо ступать по земле. Аугусто болезненно морщится. Мужчина бросает на него злой взгляд. Он высоко поднимает свою увесистую ручищу. Во всю глотку орет «ура». Осуждающе смотрит на Аугусто. Аугусто тоже поднимает руку. Мужчина смотрит на него требовательно, грозно. Когда знамена проплывают мимо, он что-то сердито бормочет. Аугусто смешно. Он знает, о чем думает толстяк. Ему бы только кричать «ура» да повыше поднимать руку. Он платит налоги и наживается на войне. А солдаты? Для того они и существуют на свете, чтобы таскать для него каштаны из огня. Он уходит надутый, разъяренный. А потом, дома, рассказывает. Рассказывает, кушая цыпленка, меж тем как Аугусто грызет сухую корку, которую захватил с фронта, и режет заплесневевшую колбасу прямо под открытым небом на скамейке опустевшего бульвара.
— Вот сволочь! И почему я на него не донес! Теперь жалею. Пользуются нашей добротой. А мы страдаем. Представляете, если бы я не посмотрел на него, он бы даже знамя не приветствовал. У него все лицо перекосилось, будто живот схватило. Уверен — от злости! Наверное, подпольщик, один из тех красных, что еще тут сшиваются. Почему я не велел его задержать?
Аугусто не весело. Он заходит в кафе. Подходит к стойке и заказывает пива. Это одно из лучших кафе. Рядом сидят две девушки. Обе очень миленькие, элегантные, надушенные. Они болтают с двумя мужчинами лет по тридцать. Мужчины смотрят на Аугусто и что-то шепчут девушкам. Те испуганно оборачиваются. Берут свои рюмки и уходят. Аугусто не удивляется. Он уже привык. Так случалось много раз. Когда он ездил за продовольствием в Сарагосу и другие города или приходил прямо с передовой, грязный, небритый, пропахший дымом, конюшней, салом, люди в кафе и барах избегали садиться рядом с ним.
Барышни с ужасом думают: «Фу, он, должно быть, завшивел!» Да, это верно, у него вшей полным-полно — сотни. Барышни правильно поступили. И все же ему сегодня до боли грустно и обидно, что существует такая жестокая не справедливость. Аугусто расплачивается за пиво и идет на вокзал. Здесь полно народу, особенно солдат. Все скамейки заняты. Он смертельно устал. Ложится прямо на перроне и лежит, неподвижный, опустошенный, вперившись взглядом в потемневший потолок.
Аугусто только что приехал. Попрощался с солдатами, которые подвезли его на грузовике. Машина трогается. Он остается один на дороге. Совершенно один. Вокруг ни души. Сегодня его не встречают, как прежде, когда он возвращался домой, многочисленные Аугусто. Восьмилетние, десятилетние, четырнадцатилетние, шестнадцатилетние… Они строили ему рожи, улыбались. С улиц, балконов, стен, из сада, с яблонь. Нет ни их, ни воспоминаний. Вот он, городишко, грязный, запаршивевший, серый. Аугусто смотрит на него, точно миновали века, точно он здесь чужой, существо из совсем другого мира. Не прошло и полутора лет с тех пор, как он отсюда уехал и все здесь стало для него чужим. Что с ним? Кто этот человек, идущий по улочке? Кто этот человек, который все полтора года изо дня в день мечтал о той минуте, когда он обнимет родных. И вот теперь, на пороге своего счастья, даже не улыбнется?